Аполлон Александрович Григорьев. Великий трагик

Я расхохотался, как съумасшедший. Память нарисовала передо мной всё это безобразие — и Гамлета, сентиментального до слабоумия, детского до приторности, верного до мелочности всему тому, что в Шекспире есть ветошь и тряпки, — до спущенного чулка и обнажённой коленки — и Офелию, которую доставали нарочно — искали видите чистейшей простоты и «непосредственности», — и которая мяукала какие-то английские народные мотивы — а главное короля, прелестного короля, ходившего и садившегося по комментариям, толстого, но с постной физиономией, три дня не кормленного Santo-padre….

— Ну вот видите, сказал Иван Ивановичь, когда я достаточно объяснил ему причину своего смеха…. Вы ещё одну прелестную подробность забыли: несколько мальчишек, громко рассуждавших в фойе, о том, что в первый раз играют в Гамлете человека, — да положение публики, совершенно не знавшей как к этому делу отнестись…. Ну скажите же мне, кто тут, в этом до сентиментальности развенчанном Гамлете, понимал бессилие воли и тому подобные психологические тонкости…. Да что уж Гамлет…. Те, которые нередко плакали от бывалой Офелии — талантливой в сценах безумия, хотя отвратительной дурным тоном до этих сцен безумия, которым песни её были понятны в музыке инстинктивно-гениального Варламова, — все эти господа и госпожи находились в совершенной конфузии от постного представления по комментариям. Мальчишки кричали о невежественности публики…. а для кого же, я вас спрашиваю, театр существует, как не для массы, не для публики?
— Разумеется — отвечал я — Мочалов-то тем был и велик, что поэзия его созданий была, как веяние эпохи, доступна всем и каждому — одним тоньше, другим глубже, но всем. Эта страшная поэзия закружившая самого трагика, разбившая Полежаева и несколько других даровитейших натур, в том числе поэта Иеронима Южного — эта поэзия имела разные отражения, в разных сферах общества. Одна из глубоких черт Любима Торцева* Островского, это то, что он жертва Мочаловского влияния: — ещё резче наш поэт выразил это в лице заколоченного в голову до помешательства и помешавшегося на трагическом, Купидоши Брускова….**
[* персонаж драмы Островского «Бедность не порок»]
[** персонаж драмы Островского «В чужом пиру похмелье»]

— Да-с…. великий трагик есть целая жизнь эпохи, перервал Иван Ивановичь. И после этого будут говорить, что влияние великого актёра мимолётное!
— Вы сказали, жизнь…. Не вся жизнь, но жизнь в её напряжённости, в её лихорадке, в её, коли хотите — лиризме

Мы были уже между тем на площади del gran Duca

Милостивые государи! Я вас ничем не беспокоил из-за границы — ни рассуждениями о влиянии иезуитов и о борьбе с ними Джоберти*, — ни благоговением к волосам Лукреции Боржиа, ни Дантом — ничем, решительно ничем. Я был свидетелем, как перекладывали из старых гробов в новые множество Медичисов и лицом к лицу встретился с некоторыми из них — и ни о чём я вам не рассказывал…. но в настоящую минуту, только что помянул я площадь del gran Duca — во мне возродилось желание страшное сказать о ней несколько слов, с полной впрочем уверенностью, что, если вы её не видали, то мой восторг от неё не будет вам понятен, а если видели, то приходили в восторг и без меня…. А всё-таки я даю себе волю. Потому что изящнее, величавей этой площади не найдётся нигде — изойдите, как говорится, всю вселенную…. потому что другого Palazzo vecchio — этого удивительного сочетания необычайной лёгкости с самою жёсткой суровостью, вы тщетно будете искать в других городах Италии, а стало быть и в целом мире. А один ли Palazzo vecchio…. Вон на право от него — я ставлю вас на тот пункт, с которого мы с Иваном Ивановичем шли в этот вечер на площадь — вон на право от него громадная колоннада Уффиции, с её великолепным залом без потолка, между двумя частями здания, с мраморно-неподвижными ликами великих мужей, столь обильной великими мужами Тосканы. Вон на право же изящное и опять сурово-изящное творение Орканьи — Лоджиа, где в дурную погоду собирались некогда старшины флорентийского веча и где ныне — mutantur tempora [времена меняются] — разыгрывается на Святой флорентийская томбола [лото]!.. Вон на лево палаццо архитектуры Рафаэля — ещё левей широкая Кальцайола, Флорентийское Корсо, ведущее к Duomo, которого гигантский купол и прелестнейшая, вся в инкрустациях, колокольня виднеется издали. А статуи?… Ведь эти статуи, выставленные на волю дождей и всяких стихий — вы посмотрите на них…. Вся Лоджия Орканьи полна статуями — и между ними зелёно-медный Персей Бенвенуто Челлини и похищение Сабинок…. А вот между палаццо Веккио и Уффиции могучее, хотя не довольно изящное создание Микель Анджело, его Давид, мечущий пращу, с тупым взглядом, с какою-то бессмысленною, неразумною силою во всём положении — а вон Нептун, а вон совсем на лево Косма Медичис на коне, работа Джованни да-Болонья. И во всём этом такое поразительное единство тона — такой одинаково почтенный, многовековый, серьёзный колорит разлит по всей пьяцце, что она представляет собою особый мир, захватывающий вас под своё влияние, разумеется, если вы не путешествуете только для собирания на местах фотографических видов и не мечтаете только о том, как вы будете их показывать по вечерам в семейном или даже не семейном кружке…. Если вы способны переходить душею в различные миры, вы часто будете ходить на пьяццу del gran Duca…. Днём ли, при ярком сиянии солнца, ночью ли, когда месячный свет сообщает яркую белизну несколько потемневшим статуям Лоджии и освещает как-то фантастически перспективу колонад Уффиции…. вы всегда будете поражены целостью, единством, даже замкнутостью этого особенного мира, — и когда вы увидите эту дивную пьяццу — чего я вам искренно, душевно желаю, в интересах расширения симпатий вашей души — вы поймёте, почему я перервал все рассуждения страницей об одном из изящнейших созданий великой многовековой жизни и человеческого гения
[* В. Джоберти (1801-1852) — итальянский философ и государственный деятель]