Аполлон Александрович Григорьев. Великий трагик

Линда, крошечное, добродушно-миленькое, хотя немножко рябинькое, и значительно неопрятное существо, ни мало не смутилась от моего вопроса и тотчас же отвечала с самою наивною радостью — как будто бы выиграла в тосканскую лотерею 300 пиастров
— Si, signor!! [Да, синьор]
Право — что-то такое детски-радостное было в этом ответе, что…. Ну, да что тут говорить — мне стало просто досадно
Чтоб дать однако какую нибудь приличную причину моему дикому вопросу, я достал несколько пар затасканных перчаток «per l’amante della signora» [для возлюбленного синьоры]
«Signora» ушла в истинном восторге, — а я… опять остался один

Наконец я решился на крайнее, последнее, отчаянное средство — я пошёл в Кашины

Вовсе не гиперболически называю я это крайним, последним, отчаянным средством. Большая часть моих читателей не знают конечно, что такое Кашины. Кашины (Cashine) герцогский загородный скотный двор, с прекрасным парком, с прекрасными узенькими дорожками для пешеходов и с широкими для экипажей. Там присутствует ежедневно вся фешенебельная Флоренция и даже вся не фешенебельная зимою от трёх до шести часов, летом от пяти до семи. Не фешенебельная гуляет по лесу и по берегу Арно…. Фешенебельная сосредоточивается на пьяццоне. Место прекрасное, нечто вроде Берлинского Тиргартена, если вы его знаете и наших Сокольников, которые вы наверно знаете, только гораздо лучше Тиргартена и несравненно хуже Сокольников. Во всяком случае из этого описания Кашин, читатели никак не поймут, почему мне так трудно было собраться в Кашины. Всё зависит изволите видеть от обстоятельств. Идя в Кашины, я имел два шанса: — или попасть на берег Арно и не минуемо встретить доброго приятеля, мечтающего о мечте семейных радостей — или героически решиться на пьяццону, на эту небольшую площадку, загромождённую стоящими экипажами, всегда одними и теми же — напоминающими всегда одни и те же пошлые интриги, de secrets, que tout le monde connait [тайны, всем известные] — которые известны потому, что сами интригующие об этом всем рассказывают. Чтобы понять всё то омерзение, которое чувствовал я к пьяццоне — надобно знать хотя немного, хоть по слуху — что такое Флоренция — не та Флоренция, которая раскидывается перед вами своими сурово-стильными памятниками прошедшего, которую полюбите вы искренне в театрах, кофейнях и на узких улицах, не смотря на всё неистовство итальянского горла…. Нет! а болотная, сонная, праздная, делающая «ничего» «il far niente» (это со всем не то, что ничего не делающая) погрязшая в маленьких интригах и пошлых сплетнях, не могущая жить и дышать без этих сплетен. Отнимите от Флоренции её вековечное прошедшее и в настоящем поглубже лежащие пласты её населения — и вы получите в результате губернский город Т. или В. или какой хотите. Пока вы — как со мною было целых полгода — видите и знаете только верхние, снаружи лежащие пласты жизни, вы готовы сказать, что жизнь здесь одряблела, разменялась на мелочь, на бесконечную пошлость, однообразную, безличную как стёртая монета. По этим наружи лежащим пластам жизни проходит именно наша губернская струя: с одной стороны, всеобщая радость всякому маленькому скандалу — с другой, добродушное правило: «кому какое дело, что кума с кумом сидела» — и этим коли вы хотите объясняется предпочтение Флоренции другим городам Италии всеми праздношатающимися лицами обоего пола из разных иностранных наций. Во Флоренции — безграничная терпимость в отношении ко всяким скандалам и вместе с тем вечный толк о скандалах, интересы губернских сплетен, стёртость и пошлость мелочной, дрянью удовлетворяющейся жизни…. Но об этом когда-нибудь после. Теперь же сделал я чёрную заметку потому, что мне хотелось объяснить вам всё моё отвращение к пьяццоне, этому губернаторскому саду губернского города Флоренска