Аполлон Александрович Григорьев. Великий трагик

Да «май вылетает к нам» из «царства вьюг и снега»*. Мы его ценим, мы ценим весну как гостя — а в Италии она вечный жилец, только притаивающийся на время. Весна в Италии, как шалун мальчик, которого поставили в угол: нет-нет — да вдруг и выкинет он гримасу, в которой проглянет самая безнадёжная неисправимость, самая неистовая жажда жизни. Зимой я часто дрог, благодаря безобразию каминов — ибо до печей Итальянцы, по милой распущенности своей не дошли да и никогда не дойдут, не смотря на многократные опыты холодов до замерзания маленьких ручьёв: мужчины греются в кофейных — а женщины…. но зачем женщины коптят себя проклятыми жаровнями? Кабы вы знали, как это неприятно, особенно принимая во внимание прирождённую неопрятность всякой синьоры и синьорины!!.. И так зимою бывало страшно холодно…. Выйдешь продроглый на Лунгарно, на солнце — лучи его сияют по весеннему и по неволе долой верхнее платье…. Сошед с Лунгарно, углубишься немного в эти узкие улицы, с их мрачными и сырыми каменными комодами и сундуками, носящими название домов — и опять дрожишь до нового пространства, до нового просвета ярких, всегда весенних лучей солнца…. Я помню, раз в самом разгаре зимы, вздумалось мне ехать в Сиенну; — только что вышел я за городские ворота, на пространство между зданием железной дороги и Кашинами…. всякая зима исчезла у меня из глаз и помышлений. На лево зелень Кашин, — толпы легкоодетых женщин пешком, экипажи с дамами, которые только из явного кокетства набросили на плеча опушённые мехом или даже вовсе не опушённые мантильи…. Солнце жжёт — а это было в конце января. Мои читатели, не бывавшие в Италии, подумают, что я им сказки сказываю?… Не так ли?
[* цитата из стихотворения А.А. Фета «Ещё майская ночь»]

Но моё путешествие в Сиенну обращает меня к предмету моего рассказа…. Дело в том, что с начала апреля, я особенно хандрил — не только что вследствие влияния весны на нервы, но потому ещё, что был один. Приятель мой Иван Ивановичь* тоже уехал в Сиенну после святой недели. Другой мой приятель, несмотря на своё богатырское сложение, раскис до противности от тоски по отъезде любимого предмета и при каждом свидании терзал меня — Господи! что влюбление может сделать даже из умного и порядочного человека — маниловскими мечтами о мечте семейных радостей…. и замучил совсем, заставляя раз по пяти при свидании аккомпанировать себе, когда он с искренним неистовством пел что-то такое из опер Донидзетти, в чём беспрерывно звучали слова: «Vedi un Angelo, un angelo in Ciel’» [«Ты видишь Ангела, ангела в Небесах»] — это что-то было коли хотите вещь прелестная, равно как и одна весенняя серенада, сочинение Флорентинского маэстро, аббата Федериги (аббаты там нередко композиторы весьма страстные, по старой памяти) — и пел всё это мой друг так хорошо, как поют соловьи в весеннюю пору, но от повторения всё это приелось…. Я жаждал Ивана Ивановича с его эксцентрическими движениями, едкой хандрой, «метеорскими» выходками и тонкими замечаниями — даже с его цинизмом, наконец с его дикими, противными «загулами»
[* литературный и житейский двойник писателя]

Я заметил вообще, что мы особенно жаждем того, что или скоро нам даётся или уж вовсе никогда не дастся — так что наша жажда есть или простое чутьё собаки на трюфли или неугомонная работа червя, подтачивающего и без того уже гнилое дерево

Иван Ивановичь дался мне очень скоро — стало быть жажда моя была чутьё пса