Аполлон Александрович Григорьев. Великий трагик

Прежде чем слушать, я хотел, однако, видеть

Декорации были просты, но делал их художник а не мастеровой, ибо они дышали Венецией и ни одна черта не нарушала Венецианского впечатления…. Сначала, слушая разговор Яго и Родриго, я желал только дознаться — поэт или мастеровой возвращал Отелло на почву Италии: как только оказалось что поэт, т.е. такой человек, который чувствует и передаёт тип лица, то я на этот счёт совершенно успокоился….

Актёр, игравший Яго, был далеко не трагик — но с первого раза видно было что он человек умный. Ни злодейской выступки, ни насупленных бровей…. ничего подобного. Это был просто человек лет тридцати, продувная итальянская бестия, с постоянно юмористическим оттенком в обращении с Родриго — этим загулявшим совсем синьором, — готовый сам загуливать с ним, только конечно не на собственный счёт, шатавшийся с ним по всем возможным albergo, тратториям и тёмным кьяссо, — an Ruffian [сводник] — как зовёт его Брабанцио. Когда он заговорил о мстительном чувстве своём к Мавру, в его речах послышался самый искренний, но опять-таки нисколько не напряжённо трагический тон итальянской прирождённой вендетты — и это несколько меня смутило. Когда-то я был убеждён и даже писал о том, что у Яго нет личного мщения к Отелло, что поводы его мстить основаны с одной стороны на деле ничтожном, на повышении перед ним Кассио, да на подозрении — чисто им самим выдуманном на счёт того, что Мавр осквернил его супружеское ложе, что Яго ненавидит Мавра инстинктивно, непосредственно, как всё мелочное и низкое ненавидит всё широкое и великое, что в Яго есть начало змеи, ехидны. Когда раз я говорил об этом с Иваном Ивановичем, он расхохотался и назвал мою мысль немецким умозрением и вдобавок ещё оскорблением Шекспира, который ищет всегда для зла пружин чисто человеческих, а не демонских — в Ричарде уродства и безобразия соединённых с ужасною энергиею души: в Макбете величия, по истине достойного первого места с слабостью души, не могущей устоять против самолюбия и против внушений жены, — в Яго мельчайшей чиновничьей раздражительности, соединённой с громадным своей плутоватостью умом, сознающим своё превосходство в деле мошенничества до артистического им восхищения…. И вот итальянский актёр, не Бог знает как даровитый, но очень умный и играющий искренно как итальянец — выполнял передо мною не моего, а скорей Иван Иванычева Яго…. Представление становилось поучительным. Оно и не могло быть впрочем иначе. Отелло возвращался на почву, с которой был взят, на ту грубую может быть почву, но во всяком случае коренную его почву, на которой выростил его Giraldi Cintio в своей новелле del capitano Moro chi prende per Mogliera una cittadina Venetiana et caet. [о полководце мавре, который взял в жёны жительницу Венеции и т.д.] Яго рос не как трагик, а как умный актёр с каждым шагом в разговоре с Родриго — умел ловко и жизненно выставить все итальянские стороны характера. Сцена с Брабанцио — стариком, который только что сорвался как будто со стен галлерей портретов праотцев владельца одного из Итальянских палаццо, прошла также благополучно, т.е. в неё можно было поверить как в настоящее, совершившееся событие….