Владимир Дмитриевич Яковлев. Флоренция (Листки из дорожного альбома)

I
Дорога из Болоньи

Наконец, я в Афинах Италии, в великом царстве искусства, в отечестве Данта и Микеля Анджело. Благословенная земля эта древняя Этрурия; благородный город Флоренция. Ни целыми улицами аркад, которые укрывают от солнца, — ни своими падающими башнями ни даже чудными произведениями своей школы живописи, не могла Болонья, на этот раз, удержать меня в своих старых стенах долее полутора дня. Я провёл час перед св. Цецилией Рафаэля, рассеянно осмотрел кладбище, где много замечательных памятников. Впереди — ожидала меня Флоренция, италийская Мекка поэтов и художников. Я спешил поклониться богам и богиням Греции, которые видели Сократов, Софоклов; спешил поклониться гробницам гениев, возродивших в Европе живопись, скульптуру, поэзию

Рим — это торжественная могила древнего языческого мира. Флоренция — улыбающаяся колыбель мира нового

Напрасно два-три путешественника толковали, что дорога не безопасна, что, случалось, останавливали в горах дилижанс, особенно, если знали, что в нём странствует золото. В субботу, в три часа пополудни, я занял своё место в дилижансе {в конце мая или начале июня 1847*}. Дорога проведена по крутым горам без малейшей церемонии; ехать надо всю ночь; а для полного вашего удовольствия, на билете, выданном вам из конторы дилижансов, между правилами для пассажиров о не курении табаку и прочая, напечатано: Non si garantiscono gli avvenimenti per forza maggiore, e latrocini a mano armata. Id est — контора не берёт на себя ответственности, в случае нападения превосходных сил и грабежа вооружённой рукою! Чрезвычайно успокоительно — не правда-ли? Но, здесь на фразы нет ни малейшей пошлины. Чтоб не тревожиться; надо уметь не верить. Имея в перспективе Флоренцию, я утратил способность пугаться. Итак, четвёрка впряжена, общество моё состоит из апатичного пруссака, который спрашивает меня, успеет-ли осмотреть все музеи Флоренции в два дня, и двух энергичных Сирийцев из Дамаска, в красных фесах, в полуюбках, в полуштанах и в куртках, по-греческой моде, с шалевым поясом. К-счастью, один из них, молодой парень, говорит по-французски и по-итальянски прекрасно. Восточные народы, также как и мы, способны усвоивать все оттенки произношения. Сколько немец наш ни потел, увы! никак не мог произнести в нос проклятое N, тогда как Сирийцу это ничего не стоило
{* по мнению Альбина Конечного и Алессандро Романо}

Сирийцы явно предпочитали Дамаску, и даже всей Италии, — Париж, где они получили некоторые сведения в политической и социальной экономии; при всём том были весьма довольны итальянскими товарами, за закупкою которых странствовали, и католицизмом, который исповедовали; неблагополучно отзывались они только об оттоманском деспотизме, и неудержимо желали перейти в российское подданство, для-того, чтобы под охраной русского паспорта, спокойно торговать итальянским шёлком и исповедывать римский католицизм во владениях падишаха правоверных <…>

Ровно в полночь мы были разбужены — не пугайтесь, не разбойниками, а мирными таможенными досмотрщиками. Экипаж был остановлен перед хорошеньким зданием таможни, занесённым на высоты Апеннин достойным лучшего назначения