Владимир Дмитриевич Яковлев. Флоренция (Листки из дорожного альбома)

Не знаю, как нравился Микелю-Анджело архитектурный обман, поражающий вас при входе в церковь. Это мистификация единственная в своём роде

Вообразите, арки по обеим сторонам, от самого входа идут одна за другого постепенно съуживаясь. Размеры их уменьшены умышленно. Архитектору хотелось, чтоб его здание казалось длиннее, чтоб аркады казались убегающими вдаль… К несчастью, эта насильственная перспектива ни кого не очаровывает

Пройдя мимо множества полустёртых фресок византийского искусства, я остановился перед картиной Чимабуэ, — родоначальницей итальянской живописи. Это знаменитая Мадонна, на троне, поддерживаемом ангелами, которая, в тринадцатом веке, принесена в церковь прямо из мастерской художника, в процессии, при звуке труб республики, сопровождаемая всей флорентинской синьорией и народом

Мы, видевшие Рафаэля, находимся в решительной невозможности разделять энтузиазм Флорентинцев тринадцатого столетия, но исторически, он понятен, когда сравните Мадонну Чимабуэ со всем тем, что до неё называлось живописью

В капелле Строцци* вы можете следить за дальнейшими успехами живописи: братья Органья смелою кистью раскинули по стенам картину ада и рая
[* здесь (Cappella Strozzi di Mantova) находятся фрески со сценами из Страшного суда, Ада, Чистилища и Рая, расписанные Нардо ди Чионе (Nardo di Cione; 1320-1365/66), братом Орканьи, в 1351-1357 годах]

Это эпизоды «Божественной Комедии», католические верования с примесью виргилиевского паганизма. Но поэзия этих фресок тоже бледнеет при воспоминании Сикстинской капеллы. Данта вполне мог передать один Микель-Анджело

Я стою у гробницы его учителя, Гирляндайо

Вот и фрески Гирляндайо, в которых вам укажут группу, написанную рукой шестнадцатилетнего Буонаротти. Конечно, между этими юношескими опытами и фреском Страшного Суда — бездна расстояния. По трудам самого Гирляндайо, хотя и весьма замечательным, вы видите, как неизмеримо далеко ученик оставил за собой учителя

К церкви примыкает монастырь Доминиканцев, там найдёте портрет монаха-трибуна Савонаролы; но в этом суровом лице вы не угадали бы демократа и фанатика

Бродя под аркадами монастыря, я целый час пожил в пятнадцатом столетии. Здесь время как-будто остановилось. Кто скажет, что многие века прошли по этим гробницам, и надписям, — так они целы. Самые люди здесь как-будто забыты между жизнью и смертию. Эти седые Доминиканцы, в широких одеждах, с обнажённой головой, с потупленными глазами, проходили мимо меня медленно, как призраки прошедшего

Фрески под сводами, правда, поблёкли и полуистерлись; но это придало всем этим изображениям смутность сновидения. Они в гармонии с этим созерцательным существованием, между жизнью и смертью

Здесь веет поэзией первобытных времён католицизма

Вот садик, разведённый иноческими руками. Но цветы, взлелеянные между высокими стенами, бледноваты, растения хиреют: сюда не достигает живительное дыхание утреннего воздуха

Особенно жаль мне этот чудный кипарис, заключённый в вечное уединение на тесном дворике. Под ним нет ничего, кроме травы, а кругом одни камни; его теснят громады зданий

Этот кипарис-затворник производит удивительно грустное впечатление

XV

Гуляя в первые дни по улицам Флоренции, вы неизбежно переноситесь в средние века, во времена Флорентинской республики, эпоху распрь Гвельфов и Гибеллинов, Белых и Чёрных

Суровым и мрачным кажется вам город, где настроено так много почерневших палаццов с тяжёлыми решётками на окнах, с зубцами на стенах, которые сложены из полуотесанных глыб гранита

Чуть не титанами представляются вам белые владельцы этих циклопских построек. Характер архитектуры, как известно, всегда в тесной связи с духом времени и народа