Владимир Дмитриевич Яковлев. Флоренция (Листки из дорожного альбома)

Вы проникаете в палаццо. За тяжёлыми окованными железом воротами, скрывается двор, обнесённый портиками, двор, где мог расположиться биваком порядочный гарнизон. Широкая лестница ведёт в колоссальную залу, где предводители партий могли держать военный совет. Но за суровой стеной открывается анфилада покоев, блестящих позолотой, украшенных картинами и статуями. Этот плафон расписан кистью Аллори, эти канделябры дивной работы Бенвенуто Челлини… Всё убеждает вас, что в этих палаццах Флорентинцы умели наслаждаться жизнью

Это были фамильные крепости, в которых укрывалась аристократия, где приверженцы какой-нибудь партии не редко выдерживали осаду. В одно из уличных побоищ Гвельфов с Гибеллинами, тридцать шесть башен были разрушены, и из камней их сложена часть стены, окружающей ныне Флоренцию. Ясно, что следовало возводить жилище как можно массивнее, неприступнее, грознее

Эти почерневшие флорентинские палаццы кажутся вдвое мрачнее от соседства новейших зданий; но скоро глаз свыкается с этими контрастами, и вы видите, что современная Флоренция, молчаливая и беззаботная, мало похожа на бурную и деятельную Флоренцию Данта. На улицах не слышно ни звука труб, ни бряцания оружия, раздаётся только колокольный звон да гармония шарманки

Вечером на площади собирается толпа, не вокруг демократического оратора, а вокруг ширмы кукольного комедиянта

Вы видите, что бронзовые кольца, в которые некогда вставлялись знамёна партий, давно висят праздными; из-за решётки окна выглядывают розы

Нынче, при повсеместных перестройках зданий и общественного быта по парижским образцам, и Флорентинец охотно жертвует своими феодальными башнями и предрассудками

Пожив несколько дней во Флоренции, вы окончательно не понимаете, как могли тут Гвельфы и Гибеллины истощаться в кровавых распрях, вместо того, чтобы под тенью кипарисов сидеть и слушать рассказы Боккачио

Этот тёплый, мягкий воздух Тосканы способен разнежить самую суровую думу, вызвать улыбку у самого мрачного меланхолика

Теперь Флоренция самый мирный, приветный, весёлый город в мире; наслаждение, эстетическое или чувственное, вот главнейшее общее дело флорентинских граждан и гражданок

Современный Флорентинец уже ничего не создаёт, а только наслаждается тем, что создано его предками

Тени великих граждан Флоренции из глубины могильных урн собора Santa Croce, добрыми гениями до селе парят над своим родным городом, и сохраняют в нём предания искусства, чистоты языка и изящного вкуса

Статуям, фрескам, давно уже стало тесно во дворцах и музеях: искусство выступило на улицы и площади Флоренции. Глаз ребёнка с ранних лет незаметно посвящается в таинство изящного. Не напрасно называют Флорентинцев новейшими Афинянами

В окнах книжных магазинов выставлены новые издания Данта, Петрарки, Боккачио. После них являются имена новейших писателей, Манцони, Никколини, Чезаре Кантý, Мамиани, Уго-Фосколо, умершего в изгнании, Пеллико, вышедшего из тюрьмы стариком не задолго до своей смерти, Томазео, Гверацци, вздыхающих о своём отечестве на чужбине, где они проверяют слова Данта — как солон чужой хлеб и как круты чужие лестницы… хотя бы этот хлеб был и французский, а эти лестницы — парижские

Во Флоренции печатается не мало итальянских книг, которые не допускаются ни в Ломбардию, ни в Рим, ни в Неаполь*
[* книги, напечатанные в Великом герцогстве Тосканском, подвергались цензуре, особенно в Ломбардии, которая находилась тогда под властью Австрии, а также в Папском государстве и в Королевстве Двух Сицилий]

На мраморных столах флорентинских кофеен находите европейские и северо-американские газеты, весьма разнообразных политических оттенков