Владимир Дмитриевич Яковлев. Флоренция (Листки из дорожного альбома)

Какие имена! Дант, Галилей, Микель-Анджело, Макиавелли. Не одни тосканцы, но каждый поклонник науки и искусства имеет право гордиться всеми этими достойнейшими представителями человечества. Здесь, посреди этих гробниц, в уме вашем восстановляется доброе мнение о человечестве, так часто помрачаемое жалкими явлениями современности

Я стою у гробницы Винченцо Филикайя, поэта и патриота семнадцатого столетия
Италия! Италия! говорил он: ты, которую судьба наделила злополучным даром красоты… Была бы ты не так прекрасна, или по-крайней-мере посильнее, ты не видала бы этих орд, устремлявшихся на тебя из-за Альпов, как на добычу…*
[* Яковлев цитирует (в собственном вольном переводе) его сонет: «Italia, Italia, о tu cui feo la sorte / Dono infelice di bellezza, ond’hai… <…> Deh fossi tu men bella, о almen più forte… <…> Ch’or giù dall’Alpi non vedrei torrenti / Scender d’armati…»]

Я был один в этом огромном, потемневшем храме. Нога моя попирала могильную плиту с рельефным изображением какого-то усопшего; тяжёлые мысли стесняли моё сердце…. и вдруг, посреди этой глубокой тишины, раздался звук как-будто цепей…. Я вздрогнул, оглянулся. Старый ключарь, улыбаясь, бряцал связкою ключей…. Время было запирать собор

Я успел только взглянуть на памятник Альфиери, изваянный Кановою. Альфиери родился в городке Асти и, как граф, принадлежит к пьемонтской аристократии; но как писатель и патриот, он принадлежит всей Италии. Это одна из тех энергических, разумных и благородных натур, которыми новая Италия богаче многих других стран

Выходя из собора под влиянием глубокого впечатления, я припомнил сонет Альфиери, в котором он, пересчитывая великих людей Тосканы, говорит: «Здесь они жили, когда никто не оспаривал у них права говорить, читать, слушать, писать, мыслить, что теперь, в Италии, часто равняется преступлению. Не было тогда школы гнусного страха, и не вписывалось в золотую книгу имя человека, умеющего предательски выведывать чужие мысли»*
[* из сонета XLIII (1779): «Qui nacquer, quando non venia proscritto / il dir, leggere, udir, scriver, pensare; / cose, ch’or tutte <далее Яковлев продолжает цитату: в Италии> appongonsi a delitto. / Non v’era scuola allor del rio tremare; / né si vedeva a libro d’oro inscritto / uom, per sapere gli altrui pensier spiare»]

Но, мне кажется, поэт напрасно завидует терпимости того времени. И тогда каждая идея, теория, система, пробивалась на свет не без борьбы. Данта инквизиция преследовала, как еретика. Палач вырвал язык у Ванини. Глубокий мыслитель Джиордано Бруно, Савонаролла — сожжены на костре. Физику преследовали, на астрономию налагалось запрещение. Инквизиция объявляет подозрительными открытие четырёх спутников Юпитера и самый инструмент магии, телескоп, грозивший переворотом общепринятому небу. Инквизиция запрещает изложение ипотезы Коперника. Галилей, семидесятилетний апостол нового догмата, подвергнут строгому допросу, rigorose esame; под пыткой заставили его отречься от незыблемых законов мироздания. Астрономические вычисления его заподозрены в ереси, и один из верных друзей учёного зарывает его рукописи в землю, где они и погибли

Конечно, науку всё это не остановило; наука идёт неотразимо к своей цели: она одна для всех народов; она улучшает человека, и, так сказать, довершает природу

К чему же столько нравственных пыток осуждены выносить адепты науки?

Боже мой, каких могучих и светлых людей производила Флоренция. И здесь, в соборе Santa-Croce, далеко не все её граждане: они рассеяны по другим церквам. Всем вместе им было бы тесно в тосканском пантеоне

VIII

Утром, во время обедни без пения, когда священник совершает свой обряд в глубоком безмолвии, флорентинские церкви обыкновенно почти пусты. Группы молельщиц составляются, по большей части, из молодых женщин или девушек, не то, чтоб среднего сословия, а той его части, которая ближе к низшему. Все они очевидно не лишены досуга тщательно убирать свои прекрасные чёрные косы