I
Леонардо писал в Книге о живописи:
«Для портретов имей особую мастерскую — двор продолговатый, четырёхугольный, шириною в десять, длиною в двадцать локтей, со стенами, крашеными в чёрную краску, с кровельным выступом по стенам и полотняным навесом, устроенным так, чтобы, собираясь или распускаясь, смотря по надобности, служил он защитой от солнца. Не натянув полотна, пиши только перед сумерками, или когда облачно и туманно. Это — свет совершенный»
Такой двор для писания портретов устроил он в доме хозяина своего, знатного флорентинского гражданина, комиссария Синьории, Сэр-Пьеро ди-Барто-Мартелли, любителя математики, человека умного и дружески расположенного к Леонардо, — во втором доме по левой стороне улицы Мартелли, ежели итти от площади Сан-Джиованни к Палаццо Медичи
Однажды, в конце весны 1505 года был тихий, тёплый и туманный день. Солнце просвечивало сквозь влажную дымку облаков тусклым, точно подводным, светом, с тенями нежными, тающими как дым — любимым светом Леонардо, дающим, как он утверждал, особенную прелесть женским лицам
«Неужели не придёт?» думал он о той, чей портрет писал почти три года, с небывалым для него постоянством и усердием
Он приготовил мастерскую для её приёма. Джиованни Бельтраффио украдкой следил за ним и удивлялся тревоге ожидания, почти нетерпению, которые были несвойственны всегда спокойному учителю
Леонардо привёл в порядок на полке разнообразные кисти, палитры, горшечки с красками, которые, застыв, подёрнулись, как будто льдом, светлою корою клея; снял полотняный покров с портрета, стоявшего на выдвижном треногом поставе — леджио; пустил фонтан по середине двора, устроенный им для её забавы, в котором ниспадавшие струи, ударяясь о стеклянные полушария, вращали их и производили странную тихую музыку; вокруг фонтана росли, его рукой посаженные и взлелеянные, её любимые цветы — ирисы; принёс нарезанного хлеба в корзине для ручной лани, которая бродила тут же по двору и которую она кормила из собственных рук; поправил пушистый ковёр перед креслом из гладкого тёмного дуба с решётчатою спинкою и налокотниками. На этом ковре, привычном месте своём, уже свернулся и мурлыкал белый кот редкой породы, привезённый из Азии, купленный тоже для её забавы, с разноцветными глазами, правым — жёлтым, как топаз, левым — голубым, как сапфир
Андрэа Салаино принёс ноты и начал настраивать виолу. Пришёл и другой музыкант, Аталанте. Леонардо знавал его ещё в Милане, при дворе герцога Моро. Особенно хорошо играл он на изобретённой художником серебряной лютне, имевшей сходство с лошадиным черепом
Лучших музыкантов, певцов, рассказчиков, поэтов, самых остроумных собеседников приглашал Леонардо в свою мастерскую, чтобы они развлекали её, во избежание скуки, свойственной лицам тех, с кого пишут портреты. Он изучал в её лице игру мыслей и чувств, возбуждаемых беседами, повествованиями и музыкой
Впоследствии собрания эти сделались реже: он знал, что они больше не нужны, что она и без них не соскучится. Не прекращалась только музыка, которая помогала обоим работать, потому что и она принимала участие в работе над своим портретом