Начало работ казалось удачным. Уровень воды в реке понизился. Но скоро обнаружились трудности, которые требовали всё бòльших и бòльших издержек, а бережливые синьоры торговались из-за каждого гроша
Летом 1505 года река, вышедшая из берегов после сильного грозового ливня, разрушила часть плотины. Леонардо был вызван на место работ
За день до отъезда, возвращаясь домой из-за Арно от Макиавелли, с которым беседовал по этому делу, и который ужаснул его своими признаниями, художник переходил через мост Санта-Тринитà, по направлению к улице Торнабуони
Время было позднее. Прохожих мало. Тишина нарушалась только шумом воды на мельничной плотине за Понте-алла-Карайя. День был жаркий. Но перед вечером прошёл дождь и освежил воздух. На мосту пахло тёплою летнею водою. Из-за чёрного холма Сан-Миньято подымался месяц. Справа, по набережной Понте Веккио, маленькие ветхие домики, с неровными выступами на кривых деревянных подпорках, отражались, как в зеркале, в мутно-зелёной воде, углублённой и утишённой запрудою. Слева, над предгорьями Монте-Альбано, лиловыми и нежными, дрожала одинокая звезда
Облик Флоренции вырезывался в чистом небе, подобно заглавному рисунку на тусклом золоте старинных книг, — облик единственный в мире, знакомый, как живое лицо человека: сначала к северу древняя колокольня Санта-Кроче, потом прямая, стройная и строгая башня Палаццо Веккио, белая мраморная кампанила Джиотто и красноватый черепичный купол Мария-дель-Фиоре, похожий на исполинский, не распустившийся цветок древней, геральдической Алой Лилии; вся Флоренция, в двойном вечернем и лунном свете, была как один огромный, серебристо-тёмный цветок
Леонардо заметил, что у каждого города, точно так же, как у каждого человека, — свой запах: у Флоренции — запах влажной пыли, как у ирисов, смешанный с едва уловимым свежим запахом лака и красок очень старых картин
Он думал о Джиоконде
Почти так же мало знал он её жизнь, как Джиованни. Его не оскорбляла, но удивляла мысль, что у неё есть муж, мессэр Франческо, худой, высокий, с бородавкой на левой щеке и густыми бровями, положительный человек, который любит рассуждать о преимуществах сицилийской породы быков и о новой пошлине на бараньи шкуры. Бывали мгновения, когда Леонардо радовался её призрачной прелести, чуждой, дальней, не существующей и более действительной, чем всё, что есть; но бывали и другие минуты, когда он чувствовал её живую красоту
Moнa Лиза не была одной из тех женщин, которых в те времена называли «учёными героинями». Никогда не выказывала она своих книжных сведений. Только случайно он узнал, что она читает по-латыни и по-гречески. держала себя и говорила так просто, что многие считали её неумною. На самом деле, казалось ему, у неё было нечто глубже ума, особенно женского, — вещая мудрость. У неё были слова, которые вдруг делали её родной ему, близкою, ближе всех, кого он знал, единственною, вечною подругою и сестрою. В эти мгновения хотелось ему переступить заколдованный круг, отделяющий созерцание от жизни. Но тотчас же он подавлял в себе это желание, и каждый раз, как умерщвлял живую прелесть моны Лизы, вызванный им призрачный образ её на полотне картины становился всё живее, всё действительнее
И ему казалось, что она это знает и покоряется, и помогает ему — приносить себя в жертву собственному призраку — отдаёт ему свою душу и радуется
Было ли то, чтò их соединяло, любовь?
Ничего, кроме скуки или смеха, не возбуждали в нём тогдашние платонические бредни, томные вздохи небесных любовников, слащавые сонеты во вкусе Петрарки. Не менее чуждо ему было и то, чтò большинство людей называет любовью. Так же, как не ел мяса, потому что оно казалось ему не запретным, но противным, он воздерживался и от женщин, потому что всякое телесное обладание — всё равно, в супружестве или в прелюбодеянии — казалось ему не грешным, но грубым. «Действие совокупления, — писал он в своих анатомических заметках, — и члены, служащие ему, отличаются таким уродством, что если бы не прелесть лиц, не украшения действующих и не сила похоти, — род человеческий прекратился бы». И он удалялся от этого «уродства», от сладострастной борьбы самцов и самок, точно так же, как от кровавой бойни пожирающих и пожираемых, не возмущаясь, не порицая и не оправдывая, признавая закон естественной необходимости в борьбе любви и голода, только сам не желая участвовать в ней, подчиняясь иному закону — любви и целомудрия