Пока старый богатый шерстник подробно объяснял художнику предмет спора, Леонардо, немного прищурив глаза от ветра, смотрел вдаль, в ту сторону, откуда, по набережной Лунгарно Ачиайоли, тяжёлою, неуклюжею, точно медвежьей поступью шёл небрежно и бедно одетый человек, сутулый, костлявый, с большой головой, с чёрными, жёсткими, курчавыми волосами, с жидкою и клочковатою козлиною бородкою, с оттопыренными ушами, с широкоскулым и плоским лицом. Это был Микель-Анжело Буонарроти. Особенное, почти отталкивающее уродство придавал ему нос, переломленный и расплющенный ударом кулака ещё в ранней молодости, во время драки с одним ваятелем-соперником, которого злобными шутками довёл он до бешенства. Зрачки маленьких жёлто-карих глаз отливали порою странным багровым блеском. Воспалённые веки, почти без ресниц, были красны, потому что, не довольствуясь днём, работал он и ночью, прикрепляя ко лбу круглый фонарик, что делало его похожим на Циклопа с огненным глазом по середине лба, который копошится в подземной темноте и, с глухим медвежьим бормотаньем и лязгом железного молота, яростно борется с камнем
— Что скажете, мессэре? — обратились к Леонардо спорившие
Леонардо всегда надеялся, что ссора его с Буонарроти кончится миром. Он мало думал об этой ссоре во время своего отсутствия из Флоренции и почти забыл её
Такая тишина и ясность были в сердце его в эту минуту и он готов был обратиться к сопернику с такими добрыми словами, что Микель-Анжело, казалось ему, не мог не понять
— Мессэр Буонарроти — великий знаток Аллигиери, — молвил Леонардо с вежливою, спокойною улыбкою, указывая на Микель-Анжело. — Он лучше меня объяснит вам это место
Микель-Анжело шёл, по обыкновению, опустив голову, не глядя по сторонам, и не заметил, как наткнулся на собрание. Услышав имя своё из уст Леонардо, остановился и поднял глаза
Застенчивому и робкому до дикости, были ему тягостны взоры людей, потому что никогда не забывал он о своём уродстве и мучительно стыдился его: ему казалось, что все над ним смеются
Застигнутый врасплох, он в первую минуту растерялся: подозрительно поглядывал на всех исподлобья своими маленькими жёлто-карими глазками, беспомощно моргая воспалёнными веками, болезненно жмурясь от солнца, и человеческих взоров
Но когда увидел ясную улыбку соперника и проницательный взор его, устремлённый невольно сверху вниз, потому что Леонардо был ростом выше Микель-Анжело, — робость, как это часто с ним бывало, мгновенно превратилась в ярость. Долго не мог он произнести ни слова. Лицо его то бледнело, то краснело неровными пятнами. Наконец, с усилием проговорил глухим, сдавленным голосом:
— Сам объясняй! Тебе и книги в руки, умнейший из людей, который доверился каплунам-ломбардцам, шестнадцать лет возился с глиняным Колоссом и не сумел отлить его из бронзы — должен был оставить всё с позором!..
Он чувствовал, что говорит не то, что следует, искал и не находил достаточно обидных слов, чтобы унизить соперника
Все притихли, обратив на них любопытные взоры
Леонардо молчал. И несколько мгновений оба молча смотрели друг другу в глаза — один с прежнею кроткою улыбкою, теперь удивлённой и опечаленной, другой — с презрительной усмешкой, которая ему не удавалась, только искажала лицо его судорогой, делая ещё безобразнее
Перед яростною силою Буонарроти тихая, женственная прелесть Леонардо казалась бесконечною слабостью
У Леонардо был рисунок, изображавший борьбу двух чудовищ — дракона и льва: крылатый змей, царь воздуха, побеждал бескрылого царя земли