Через некоторое время Леонардо снова встретил этого юношу в монастыре Мария-Новелла, в зале Папы, где выставлен был картон Битвы при Ангиари. Он изучал и срисовывал его так же усердно, как фрески Мазаччо. Должно-быть, теперь, уже зная Леонардо в лицо, юноша впился в него глазами, видимо желая и не смея с ним заговорить
Заметив это, Леонардо сам подошёл к нему. Торопясь, волнуясь и краснея, с чуть-чуть навязчивою, но детски-невинною вкрадчивостью, молодой человек объявил ему, что считает его своим учителем, величайшим из мастеров Италии, и что Микель-Анжело недостоин развязать ремень обуви у творца Тайной Вечери
Ещё несколько раз встречался Леонардо с этим юношей, подолгу беседовал с ним, рассматривал его рисунки, и чем больше узнавал его, тем больше убеждался, что это будущий великий мастер
Чуткий и отзывчивый, как эхо, на все голоса, податливый на все влияния, как женщина, — подражал он и Перуджино, и Пинтуриккио, у которого недавно работал в Сиенском Книгохранилище, в особенности же Леонардо. Но под этою незрелостью учитель угадывал в нём такую свежесть чувства, какой ещё ни в ком никогда не встречал. Всего же больше удивляло его то, что этот мальчик проникал в глубочайшие тайны искусства и жизни, как будто нечаянно, сам того не желая; побеждал величайшие трудности, с лёгкостью, точно играя. Всё ему давалось даром, как будто вовсе не было для него в художестве тех бесконечных поисков, трудов, усилий, колебаний, недоумений, которые были мукой и проклятием всей жизни Леонардо. И когда учитель говорил ему о необходимости медленного, терпеливого изучения природы, о математически-точных правилах и законах живописи, юноша смотрел ему в глаза своими большими, удивлёнными и бездумными глазами, видимо, скучая и внимательно слушая, только из уважения к учителю
Однажды сорвалось у него слово, которое изумило, почти испугало Леонардо своей глубиною:
— Я заметил, что когда пишешь, — думать не надо: лучше выходит
Как будто этот мальчик всем существом своим говорил ему, что того единства, той совершенной гармонии чувства и разума, любви и познания, которых он искал, — вовсе нет и быть не может
И перед кроткою, безмятежною, безмысленною ясностью его Леонардо испытывал бòльшие сомнения, больший страх за грядущие судьбы искусства, за дело всей своей жизни, чем пред возмущением и ненавистью Буонарроти
— Откуда ты, сын мой? — спросил он его в одно из первых свиданий. — Кто отец твой и как твоё имя?
— Я родом из Урбино, — ответил юноша с своею ласковой, немного приторной улыбкой. — Отец мой — живописец Джиованни Санти. Имя моё — Рафаэль
IV
В это время Леонардо принуждён был покинуть Флоренцию по важному делу
С незапамятных времён Республика вела войну с соседним городом Пизою — бесконечную, беспощадную, изнурительную для обоих городов
Однажды, в беседе с Макиавелли, художник рассказал ему военный замысел: направить воды Арно из старого в новое русло, отвести их от Пизы в Ливурнское болото посредством каналов, дабы, отрезав осаждённый город от сообщения с морем и прекратив подвоз съестных припасов, принудить к сдаче. Никколò, со свойственным ему пристрастием ко всему необычайному, пленился этим замыслом и сообщил его гонфалоньеру; отчасти убедил и увлёк его своим красноречием, ловко задев самолюбие мессэра Пьеро, чьей бездарности в последнее время многие приписывали все неудачи Пизанской войны; отчасти обманул, скрыв действительные издержки и трудности замысла. Когда гонфалоньер предложил его Совету Десяти, едва не подняли его на-смех. Содерини обиделся, решил доказать, что у него не меньше здравого смысла, чем у кого бы то ни было, и начал действовать с таким упорством, что добился своего, благодаря усердной помощи врагов своих, которые подали голоса за предложение, казавшееся им верхом нелепости, — чтобы погубить мессэра Пьеро. От Леонардо Макиавелли, до поры до времени, скрыл свои хитрости, рассчитывая на то, что впоследствии, окончательно втянув в это дело гонфалоньера, станет вертеть им, как пешкою, и достигнет всего, что им нужно