Он знал, что Леонардо имеет случай видеть её только во время работы, в присутствии других, порою многих приглашённых, порою одной, неразлучной с нею сестры Камиллы — и никогда наедине; а между тем Джиованни чувствовал, что есть у них тайна, которая сближает и уединяет их. Он также знал, что это — не тайна любви, или, по крайней мере, не того, что люди называют любовью
Он слышал от Леонардо, что все художники имеют наклонность в изображаемых ими телах и лицах подражать собственному телу и лицу. Учитель видел причину этого в том, что человеческая душа, будучи создательницей своего тела, каждый раз, как ей предстоит изобрести новое тело, стремится и в нём повторить то, что уже некогда было создано ею, — и так сильна эта наклонность, что порою даже в портретах, сквозь внешнее сходство с изображаемым, мелькает, если не лицо, то, по крайней мере, душа самого художника
Происходившее теперь в глазах Джиованни было ещё поразительнее: ему казалось, что не только изображённая на портрете, но и сама живая мона Лиза становится всё более и более похожей на Леонардо, как это иногда бывает у людей, постоянно, долгие годы живущих вместе. Впрочем, главная сила возраставшего сходства заключалась не столько в самых чертах — хотя и в них в последнее время она иногда изумляла его — сколько в выражении глаз и в улыбке. Он вспоминал с неизъяснимым удивлением, что эту же самую улыбку видел у Фомы Неверного, влагающего руку в язвы Господа, в изваянии Вероккио, для которого служил образцом молодой Леонардо, и у прародительницы Евы перед древом Познания в первой картине учителя, и у ангела Девы в скалах, и у Леды с лебедем, и во многих других женских лицах, которые писал, рисовал и лепил учитель, ещё не зная моны Лизы, — как будто всю жизнь, во всех своих созданиях, искал он отражения собственной прелести и, наконец, нашёл в лице Джиоконды
Порой, когда Джиованни долго смотрел на эту общую улыбку их, становилось ему жутко, почти страшно, как перед чудом: явь казалась сном, сон явью, как будто мона Лиза была не живой человек, не супруга флорентинского гражданина, мессэра Джиоконда, обыкновеннейшего из людей, а существо, подобное призракам, вызванное волей учителя, — оборотень, женский двойник самого Леонардо
Джиоконда гладила свою любимицу, белую кошку, которая вскочила к ней на колени, и невидимые искры перебегали по шерсти с чуть слышным треском под нежными тонкими пальцами
Леонардо начал работу. Но вдруг оставил кисть, внимательно всматриваясь в лицо её: от взоров его не ускользала малейшая тень или изменение в этом лице
— Мадонна, — проговорил он, — вы сегодня чем-нибудь встревожены?
Джиованни также чувствовал, что она менее похожа на свой портрет, чем всегда.
Лиза подняла на Леонардо спокойный взор
— Да, немного, — ответила она. — Дианора не совсем здорова. Я всю ночь не спала.
— Может-быть, устали, и вам теперь не до моего портрета? Не лучше ли отложить?..
— Нет, ничего. Разве вам не жаль такого дня? Посмотрите, какие нежные тени, какое влажное солнце: это мой день! Я знала, — прибавила она, помолчав, — что вы ждёте меня. Пришла бы раньше, да задержали, — мадонна Софонизба…
— Кто такая? Ах, да, знаю… Голос, как у площадной торговки, и пахнет, как из лавки продавца духов…
Джиоконда усмехнулась.
— Мадонне Софонизбе, — продолжала она, — непременно нужно было рассказать мне о вчерашнем празднике в Палаццо Веккио у яснейшей синьоры Арджентины, жены гонфалоньера, и что именно подавали за ужином, да какие были наряды, и кто за кем ухаживал… — Ну, так и есть! Не болезнь Дианоры, а болтовня этой трещетки расстроила вас. — Как странно! Замечали вы, мадонна, что иногда какой-нибудь вздор, который мы слышим от посторонних людей, и до которого нам дела нет, — обыкновенная человеческая глупость или пошлость, — внезапно омрачает душу и расстраивает больше, чем сильное горе?