Ещё в молодости мечтал он о сооружении канала, который сделал бы Арно судоходным от Флоренции до Пизанского моря и, оросив поля сетью водяных питательных жил и увеличив плодородие земли, превратил бы Тоскану в один цветущий сад. «Прато, Пистойя, Пиза, Лукка, — писал он в своих заметках, — приняв участие в этом предприятии, возвысили бы свой ежегодный оборот на 200.000 дукатов. Кто сумеет управлять водами Арно в глубине и на поверхности, тот приобретёт в каждой десятине земли сокровище»
Леонардо казалось, что теперь, перед старостью, судьба даёт ему, быть-может, последний случай исполнить на службе народа то, что не удалось на службе государей, — показать людям власть науки над природою
Когда Макиавелли признался ему, что обманул Содерини, скрыл действительные трудности замысла и уверил его, будто бы достаточно тридцати-сорока тысяч рабочих дней, Леонардо, не желая принимать на себя ответственности, решил объявить гонфалоньеру всю правду и представил расчёт, в котором доказывал, что для сооружения двух отводных, до Ливурнского болота, каналов в 7 футов глубины, 20 и 30 ширины, представляющих площадь в 800.000 квадратных локтей, потребуется не менее 200.000 рабочих дней, а может-быть, и более, смотря по свойствам почвы. Синьоры ужаснулись. Со всех сторон посыпались на Содерини обвинения: недоумевали, как могла подобная нелепость придти ему в голову
А Никколò всё ещё надеялся, хлопотал, хитрил, обманывал, писал красноречивые послания, уверяя в несомненном успехе начатых работ. Но, несмотря на огромные, с каждым днём возраставшие, издержки, дело шло всё хуже и хуже
Точно зарок был положен на мессэра Никколò: всё, к чему ни прикасался он, — изменяло, рушилось, таяло в руках его, превращаясь в слова, в отвлечённые мысли, в злые шутки, которые больше всего вредили ему самому. И невольно вспоминал художник его постоянные проигрыши при объяснении правила выигрывать наверняка, — неудачное освобождение Марии, злополучную македонскую фалангу
В этом странном человеке, неутолимо жаждавшем действия и совершенно к нему не способном, могучем в мысли, бессильном в жизни, подобном лебедю на суше, — узнавал Леонардо себя самого
В донесении гонфалоньеру и синьорам советовал он или тотчас отказаться от предприятия или кончить его, не останавливаясь ни перед какими расходами. Но правители Республики предпочли, по своему обыкновению, средний путь. Решили воспользоваться уже вырытыми каналами, как рвами, которые служили бы преградой движению пизанских войск, и так как чересчур смелые замыслы Леонардо никому не внушали доверия, пригласили из Феррары других водостроителей и землекопов. Но пока во Флоренции спорили, обличали друг друга, обсуждали вопрос во всевозможных присутственных местах, собраниях и советах, по большинству голосов, белыми и чёрными шарами, — враги, не дожидаясь, пушечными ядрами разрушили то, что было сделано
Всё это предприятие до того, наконец, опротивело художнику, что он не мог слышать о нём без отвращения. Дела давно позволяли ему вернуться во Флоренцию. Но, узнав случайно, что мессэр Джиокондо возвращается из Калабрии в первых числах октября, Леонардо решил приехать на десять дней позже, чтобы уже наверное застать мону Лизу во Флоренции
Он считал дни. Теперь, при мысли о том, что разлука может затянуться, такой суеверный страх и тоска сжимали сердце его, что он старался не думать об этом, не говорил ни с кем и не расспрашивал, из опасения, как бы ему не сказали, что она не вернётся к сроку
Рано поутру приехал во Флоренцию
Осенняя, тусклая, сырая — казалась она ему особенно милой, родственной, напоминавшей Джиоконду. И день был её — туманный, тихий, с влажно-тусклым, как бы подводным, солнцем, которое давало женским лицам особую прелесть