Флорентинцы объявили Микель-Анжело в искусстве ваяния соперником Леонардо. И Буонарроти без колебания принял вызов
Теперь, приступая к военной картине в зале Совета, хотя до тех пор почти не брал кистей в руки, с отвагою, которая могла казаться безрассудною, начинал он состязание с Леонардо и в живописи
Чем бòльшую кротость и благоволение встречал Буонарроти в сопернике, тем беспощаднее становилась ненависть его. Спокойствие Леонардо казалось ему презрением. С болезненною мнительностью он прислушивался к сплетням, выискивал предлогов для ссор, пользовался каждым случаем, чтобы уязвить врага
Когда окончен был Давид, синьоры пригласили лучших флорентинских живописцев и ваятелей для совещания о том, куда его поставить. Леонардо присоединился к мнению зодчего Джульяно да-Сан-Галло, что следует поместить Гиганта на площади Синьории, в глубине лоджии Орканьи, под среднею аркою. Узнав об этом, Микель-Анжело объявил, что Леонардо из зависти хочет спрятать Давида в самый тёмный угол, так, чтобы солнце никогда не освещало мрамора, и чтобы никто не мог его видеть
Однажды, в мастерской, во дворе с чёрными стенами, где писал Леонардо портрет Джиоконды, на одном из обычных собраний, в присутствии многих мастеров, между прочим братьев Поллайоли, старика Сандро Боттичелли, Филиппино Липпи, Лоренцо ди-Креди, ученика Перуджино, зашла речь о том, какое искусство выше: ваяние или живопись, — любимый в то время среди художников спор
Леонардо слушал молча. Когда же приступили к нему с вопросами, сказал:
— Я полагаю, что искусство тем совершеннее, чем дальше от ремесла.
И с двусмысленной скользящей улыбкой своей, так что трудно было решить, искренно ли он говорит или смеётся, прибавил:
— Главное отличие этих двух искусств заключается в том, что живопись требует бòльших усилий духа, ваяние — тела. Образ, заключённый, как ядро, в грубом и твёрдом камне, ваятель медленно освобождает, высекая из мрамора ударами резца и молота, с напряжением всех телесных сил, с великою усталостью, как подёнщик, обливаясь потом, который, смешиваясь с пылью, становится грязью; и лицо у него замарано, обсыпано мраморною белою мукою, как у пекаря, одежда покрыта осколками, точно снегом, дом наполнен камнями и пылью. Тогда как живописец в совершенном спокойствии, в изящной одежде, сидя в мастерской, водит лёгкою кистью с приятными красками. И дом у него — светлый, чистый, наполненный прекрасными картинами; всегда в нём тишина, и работа его услаждается музыкою, или беседою, или чтением, которых не мешают ему слушать ни стук молотков, ни другие докучные звуки…
Слова Леонардо были переданы Микель-Анжело, который принял их на свой счёт, но, заглушая злобу, только пожал плечами и возразил с ядовитою усмешкой:
— Пусть мессэр да-Винчи, незаконный сын трактирной служанки, корчит из себя белоручку и неженку. Я — потомок древнего рода, не стыжусь моей работы, не брезгаю пòтом и грязью, как простой подёнщик. Что же касается до преимуществ ваяния или живописи, то это спор нелепый: искусства все равны, вытекая из одного источника и стремясь к одной цели. А ежели тот, кто утверждает, будто бы живопись благороднее ваяния, столь же сведущ и в других предметах, о которых берётся судить, то едва ли он смыслит в них больше, чем моя судомойка
С лихорадочною поспешностью принялся Микель-Анжело за картину в зале Совета, желая догнать соперника, что, впрочем, было не трудно
Он выбрал случай из войны Пизанской: в жаркий летний день флорентинские солдаты купаются в Арно; забили тревогу — показались враги; солдаты торопятся на берег, вылезают из воды, где усталые тела их нежились в прохладе, и, покорные долгу, натягивают потное, пыльное платье, одеваются в медные, раскалённые солнцем, брони и панцыри