В это время тонкий и острый, ослепляющий луч солнца проник сквозь щель между двумя полотнищами полога. Подводный сумрак озарился. И на лице её очарование нежных, подобных дальней музыке, светлых теней и «тёмного света» было нарушено
— Вы уезжаете завтра? — проговорила Джиоконда
— Нет, сегодня вечером
— Я тоже скоро уеду, — сказала она
Он взглянул на неё пристально, хотел что-то прибавить, но промолчал: догадался, что она уезжает, чтобы не оставаться без него во Флоренции
— Мессэр Франческо, — продолжала мона Лиза, — едет по делам в Калабрию, месяца на три, до осени; я упросила его взять меня с собою
Он обернулся и с досадою, нахмурившись, взглянул на острый, злой и правдивый луч солнца. Дотоле одноцветные, безжизненно и призрачно-белые брызги фонтана, теперь, в этом преломляющем, живом луче, вспыхнули противоположными и разнообразными цветами радуги — цветами жизни
И вдруг он почувствовал, что возвращается в жизнь — робкий, слабый, жалкий и жалеющий
— Ничего, — проговорила мона Лиза, — задёрните полог. Ещё не поздно. Я не устала.
— Нет, всё равно. Довольно, — сказал он и бросил кисть
— Вы никогда не кончите портрета?
— Отчего же? — возразил он поспешно, точно испугавшись. — Разве вы больше не придёте ко мне, когда вернётесь?
— Приду. Но, может-быть, через три месяца я буду уж совсем другая, и вы меня не узнаете. Вы же сами говорили, что лица людей, особенно женщин, быстро меняются…
— Я хотел бы кончить, — произнёс он медленно, как будто про себя. — Но не знаю. Мне кажется иногда, что того, что я хочу, сделать нельзя…
— Нельзя? — удивилась она. — Я, впрочем, слышала, что вы никогда не кончаете, потому что стремитесь к невозможному…
В этих словах её послышался ему, может-быть, только почудился, бесконечно-кроткий, жалобный укор
«Вот оно», — подумал он, и ему сделалось страшно
Она встала и молвила просто, как всегда:
— Ну, что же, пора! Прощайте, мессэр Леонардо! — Счастливого пути
Он поднял на неё глаза — и опять почудились ему в лице её последний безнадёжный упрёк и мольба
Он знал, что это мгновение для них обоих невозвратимо и вечно, как смерть. Знал, что нельзя молчать. Но чем больше напрягал волю, чтобы найти решение и слово, тем больше чувствовал своё бессилие и углублявшуюся между ними непереступную бездну. А мона Лиза улыбалась ему прежнею, тихою и ясною улыбкою. Но теперь ему казалось, что эта тишина и ясность подобны тем, какие бывают в улыбке мёртвых
Сердце его пронзила бесконечная, нестерпимая жалость и сделала его ещё бессильнее
Мона Лиза протянула руку, и он молча поцеловал эту руку, в первый раз с тех пор, как они друг друга знали, — и в то же мгновение почувствовал, как, быстро наклонившись, она коснулась губами волос его.
— Да сохранит вас Бог, — сказала она всё так же просто
Когда он пришёл в себя, её уже не было. Кругом была тишина мёртвого летнего полдня, более грозная, чем тишина самой глухой, тёмной полночи
И точно так же, как ночью, но ещё грознее и торжественнее, послышались медленно-мерные, медные звуки — бой часов на соседней башне. Они говорили о безмолвном и страшном полёте времени, о тёмной, одинокой старости, о невозвратимости прошлого
И долго ещё дрожал, замирая, последний звук и, казалось, повторял:
Di doman non c’è certezza —
И на завтра не надейся
VI
Соглашаясь принять участие в работах по отводу Арно от Пизы, Леонардо был почти уверен, что это военное предприятие повлечёт за собою, рано или поздно, другое, более мирное и более важное