Так, возражая на картину Леонардо, изобразил Микель-Анжело войну не как бессмысленную бойню — «самую зверскую из глупостей», но как мужественный подвиг, совершение вечного долга — борьбу героев из-за славы и величия родины
За этим поединком Леонардо и Микель-Анжело следили флорентинцы с любопытством, свойственным толпе при соблазнительных зрелищах. И так как всё, в чём не было политики, казалось им пресным, как блюдо без перца и соли, поспешили объявить, что Микель-Анжело стоит за Республику против Медичи, Леонардо — за Медичи против Республики. И спор, сделавшись понятным для всех, разгорелся с новою силою, перенесён был из домов на улицы, площади, и участие в нём приняли те, кому не было никакого дела до искусства. Произведение Леонардо и Микель-Анжело стали боевыми знамёнами двух враждующих лагерей
Дошло до того, что по ночам неизвестные люди стали швырять камнями в Давида. Знатные граждане обвиняли в этом народ, вожаки народа — знатных граждан, художники — учеников Перуджино, открывшего недавно мастерскую во Флоренции, а Буонарроти, в присутствии гонфалоньера, объявил, что негодяев, швырявших камнями в Давида, подкупил Леонардо
И многие этому поверили, или, по крайней мере, притворились, что верят
Однажды, во время работы над портретом Джиоконды — в мастерской никого не было кроме Джиованни и Салаино — когда зашла речь о Микель-Анжело, Леонардо сказал моне Лизе:
— Мне кажется иногда, что если бы я поговорил с ним с глазу на глаз, всё объяснилось бы само собою, и не осталось бы следа от этой глупой ссоры: он понял бы, что я ему не враг и что нет человека, который бы мог полюбить его, как я…
Мона Лиза покачала головою:
— Полно, так ли, мессэр Леонардо? Понял ли бы он?
— Понял бы, — воскликнул художник, — не может такой человек не понять! Всё горе в том, что он слишком робок и неуверен в себе. Мучится, ревнует и боится, потому что сам ещё не знает себя. Это бред и безумие! Я сказал бы ему всё, и он успокоился бы. Ему ли бояться меня? Знаете ли, мадонна, — намедни, когда я увидел его рисунок для «Купающихся воинов», я глазам своим не поверил. Никто и представить себе не может, кто он, и чем он будет. Я знаю, что он уже и теперь не только равен мне, но сильнее, да, да, я это чувствую, сильнее меня!..
Она посмотрела на него тем взором, который, казалось Джиованни, отражал в себе взор Леонардо, как в зеркале, и улыбнулась тихою странною улыбкою
— Мессэре, — молвила она, — помните то место в священном Писании, где Бог говорит Илии пророку, бежавшему от нечестивого царя Ахава в пустыню, на гору Хорив: «выйди и стань на горе пред лицом Господним. И вот Господь пройдёт, и большой, и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы — пред Господом; но не в ветре Господь. После ветра — землетрясение; но не в землетрясении Господь; после землетрясения — огонь; но не в огне Господь. После огня — веяние тихого ветра, — и там Господь». Может-быть, мессэр Буонарроти силён, как ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом. Но нет у него тишины, в которой Господь. И он это знает и ненавидит вас за то, что вы сильнее его — как тишина сильнее бури
В часовне Бранкачи, в заречной старой церкви Мария-дель-Кармине, где были знаменитые фрески Томмазо Мазаччо — школа всех великих мастеров Италии, по ним учился некогда и Леонардо — увидел он однажды незнакомого юношу, почти мальчика, который изучал и срисовывал эти фрески. На нём был замаранный красками, старый чёрный камзол, бельё чистое, но грубое, должно-быть, домашнего изделия. Он был строен, гибок, с тонкою шеей, необычайно белою, нежною и длинною, как у малокровных девушек, с немного жеманною и слащавою прелестью продолговато-круглого, как яичко, прозрачно-бледного лица, с большими чёрными глазами, как у поселянок Умбрии, с которых Перуджино писал своих Мадонн, — глазами, чуждыми мысли, глубокими и пустыми, как небо