Во время осеннего разлива наводнение уничтожило начатые работы и превратило цветущую низменность в гнилую трясину, где рабочие умирали от заразы. Огромный труд, деньги, человеческие жизни — всё пропало даром
Феррарские водостроители сваливали вину на Содерини, Макиавелли и Леонардо. Знакомые на улицах отворачивались от них и не кланялись. Никколò заболел от стыда и горя
Года два назад умер отец Леонардо
«9-го июля 1504 г., в середу, в седьмом часу ночи, — записал он с обычною краткостью, — скончался отец мой, Сэр-Пьеро да-Винчи, нотариус во дворце Подеста. Ему было восемьдесят лет. Он оставил десять человек детей мужеского и двух женского пола»
Сэр-Пьеро неоднократно, при свидетелях, выражал намерение завещать своему незаконному первенцу Леонардо такую же долю имения, как остальным детям. Сам ли изменил он перед смертью это намерение, или сыновья не захотели исполнить волю покойного, но они объявили, что, в качестве побочного сына, Леонардо в разделе не участвует. Тогда один из ростовщиков, ловкий еврей, у которого художник брал деньги под обеспечение ожидаемого наследства, предложил ему купить права его в тяжбе с братьями. Как ни страшился Леонардо семейных и судебных дрязг, денежные дела его в это время так запутались, что он согласился. Началась тяжба из-за 300 флоринов, которой суждено было длиться шесть лет. Братья, пользуясь всеобщим раздражением против Леонардо, подливали масла в огонь, обвиняли его в безбожии, в государственной измене во время службы у Цезаря Борджиа, в колдовстве, в кощунстве над христианскими могилами при откапывании трупов для анатомических сечений, воскресили и двадцать пять лет назад похороненную сплетню о противоестественных пороках его, бесчестили память покойной матери его, Катерины Аккаттабрика
Ко всем этим неприятностям присоединилась неудача с картиною в зале Совета
Так сильна была привычка Леонардо к медлительности, допускаемой в стенописи масляными красками, и отвращение к поспешности, требуемой водяными, что, несмотря на предостерегающий опыт с Тайной Вечерей, решил он и Битву при Ангиари писать, хотя другими, как он полагал, усовершенствованными, но всё же масляными, красками. Когда половина работы была исполнена, развёл большой огонь на железных жаровнях перед картиною, чтобы, по новому, изобретённому им, способу, ускорить впитывание красок в известь; но скоро убедился, что жар действует только на нижнюю часть картины, между тем как в верхней, удалённой от жара, лак и краски не сохнут
После многих тщетных усилий, понял он окончательно, что второй опыт с масляною стенописью будет столь же неудачен, как первый: Битва при Ангиари так же погибнет, как Тайная Вечеря; и опять, по выражению Буонарроти, он «должен был оставить всё с позором»
Картина в зале Совета опостылела ему ещё больше, чем дело с Пизанским каналом и тяжба с братьями
Содерини мучил его требованиями канцелярской точности в исполнении заказа, торопил окончанием работы к назначенному сроку, грозил неустойкою и, видя, что ничего не помогает, начал открыто обвинять в нечестности, в присвоении казённых денег. Когда же, заняв у друзей, Леонардо хотел отдать ему всё, что получил из казны, мессэр Пьеро отказался принять; а между тем во Флоренции ходило по рукам распространяемое друзьями Буонаротти письмо гонфалоньера к флорентинскому поверенному в Милане, который хлопотал об отпуске художника к наместнику французского короля в Ломбардии, сеньёру Шарлю д’Амбуаз:
«Действия Леонардо неблаговидны, — говорилось, между прочим, в этом письме. — Забрав большие деньги вперёд и едва начав работу, бросил он всё и поступил в этом деле с Республикой как изменник»