I
Дни труда и тягостной жизни остались позади. Свобода. сразу пришла в душу и наполнила её сначала жутью, а потом широкой, необузданной радостью
Всё было хорошо сначала в пути. И купе вагона международного общества, и соседи-иностранцы, державшие себя надменно, как принцы крови, и слащаво-любезный проводник, и сдержанная прислуга вагона-ресторана
Пётр Ильич сразу почувствовал во всём другую атмосферу, другую психологию, другое настроение. В иное время он отдался бы анализу, реально обследовал бы свои переживания и, при склонности к скептическому юмору, нашёл бы много смешного и в своих ощущениях, и во всей этой обстановке вояжирующего барства, и во всей этой кукольной комедии высокой и изящной культурности, которую считали долгом проделывать все ехавшие из России, «страны дикой и грубой»
В вагоне международного общества царила уже подлинная, западная культура, — и пассажиры-иностранцы подчёркивали всем своим образом действий своё презрение, своё отвращение к только что покинутой ими стране, к её духу, строю и жизни
Толстый немец чадил скверной сигарой и рассказывал своему визави в купе про хлебосольство русских людей. И на его жирном лице играла плотоядная улыбка, когда он описывал русские блюда. Но на его жирном лице светилось и нескрываемое презрение к этой стране, где так много и вкусно едят, но где ничего не умеют делать
Братушка-славянин из Австрии, заявивший, что его материнский и родной язык — немецкий, поддакивал толстому немцу и, среди весёлых раскатов своего звонкого и самодовольного хохота, обрывисто и нервно высмеивал русских и называл их «тупым стадом»
У Петра Ильича закружилась голова и от угара сигарного дыма, и от этих глупых разговоров. Он хотел вмешаться в беседу и резко оборвать зазнавшихся немцев
Но что-то помешало. He столько отсутствие смелости, сколько лень, дремотное ощущение отдыха, желание нового и хорошего покоя
И Пётр Ильич нехотя обронил только одну фразу, — полувопрос:
— И всё это не помешало, однако, вам пить и есть с презираемыми вами русскими и устраивать выгодно свои с ними дела?..
Немцы немного растерялись
Пётр Ильич воспользовался этим минутным замешательством и, так как не имел ни малейшего желания вступать со своими случайными спутниками ни в беседу, ни тем более в спор, то поторопился выйти в корридор
Уже в корридоре он услышал густое, немецкое:
— So…
А потом послышался сдержанный смех, и немцы заговорили, быстро-быстро роняя слова, но уже придушенными голосами и озираясь в сторону Петра Ильича
Пётр Ильич смотрит безразличными глазами на бегущие пред ним поля, лениво и нехотя думает, сонные грёзы охватывают его, под мерную песню вагона, играющего мелодию на рельсах; хотелось бы погрузиться в бессознательную дрёму и так добраться до границы, — а там воля… простор…
И вдруг его охватывает радость. Большая, светлая, красивая радость…
Он — один, один! He болит душа, не болят нервы, не страдает сердце от работы. Нет груза забот, и проклятые деньги не висят кошмарным ярмом на шее
Один месяц — его месяц. Месяц полной, беззаботной воли, сладкого отдыха, красочного ничегонеделанья…
Встают образы жены, детей… В сердце шевелится сладкая дрожь
Вот наклонилась тёмная головка мальчишки, сверкнули его глазёнки, зазвучал тонкий, поющий голосок…
А вот и Вера. Смотрит светлыми, ревнивыми глазами, точно с укором:
— Забываешь нас…
— Да, забываю…
И Петру Ильичу становится стыдно от этого признания
Но ведь это правда. Чтобы отдохнуть, — надо забыть, потому что, только забыв всё, можно отдохнуть