Сладкая жуть захватила Петра Ильича, и он восторженными глазами, блеснув ими, посмотрел на Гликерию Афанасьевну. Ему хотелось крикнуть:
— Я люблю тебя…
Но, тяжело вздохнув, только отвернулся к окну.
— Итак о душе продолжим, — заговорила вновь всё тем же весёлым и беззаботным тоном Гликерия Афанасьевна. — Вы её ни во что не цените.
— А вы?
— О, я ценю её очень дорого. Никому, никогда. в жизни я не раскрывала своей души. И не раскрою.
— А чужой душой вы интересуетесь? — спросил Пётр Ильич и придвинулся ближе.
Ему хотелось прикоснуться к ней. Уловить запах её волос, её тела. Быть близко-близко… И ласкать
— Нет. He интересуюсь. Если человек мне дорог и близок, — значит, я знаю и понимаю его душу. Если я не понимаю её, — значит, нет близости. А вообще арендовать чужие души на срок и производить в них обыск, — я не способна. Я ненавижу это
Сумерки сгустились. Из-под чёрных туч на горизонте алели последние, багровые лучи солнца. Небо же оставалось — всё — чистым и голубым. Два-три перистых облачка гуляли по голубому простору, точно влюблённые голуби. Там за стёклами вагона. протекала тихая, мирная жизнь… Где-то вдали стадо брело домой. На холме темнеют две фигуры, — быть может, влюблённых… Тащится воз унылый и ленивый, и кажется из поезда, что он стоит неподвижно на месте
Гликерия Афанасьевна замолчала
И Пётр Ильич напряжённым взором смотрел в её лицо, в этот странный профиль, причудливо сочетавший тонкую красоту с мужицкими оттенками, на всю её фигуру, загадочно-красивую и манящую
Прошёл кондуктор.
— Скоро Берлин? — спросила Гликерия Афанасьевна
— Через 45 минут
— Благодарю
Кондуктор проходит
Гликерия Афанасьевна опять улыбается, глядя в окно
Но ясно видит Пётр Ильич, что эта улыбка, новая, свежая… И светится в ней радость…
И становится теплее у него на душе. И чудится ему, что принесла ему эта девушка новую радость. Мучительную радость, потому что замкнуты двери в её сердце и в её душу. Но сладостную радость, потому что новая она женщина, не постельная, не раба спальни и кухни, a красивое «я»…
Даже подчиниться этому «я» — сладко…
Отдаться бы ей… Слушать бы её… Без конца и меры слушать. И в слитной, совместной жизни творить новую радость жизни
А жена… дети…
Безнадёжно отмахнулся рукой Пётр Ильич
Жена… дети…
Как красивые памятники большой и красивой любви в прошлом, они стоят в дали. Тихие, спокойные, почти мёртвые памятники. Они не оживут под вспышками страсти. Старые, останутся они всегда чистыми и прекрасными. Но — могут быть только уютом, в котором можно преклонить свою голову, в полосу усталости, но не праздником
А душа жаждет праздника
Я хочу тебя, — думал Пётр Ильич, — я хочу тебя, потому что властны токи от твоего сердца и твоего тела, и покоряюсь я им и встаю на колени пред тобою и молюсь тебе, как Мадонне
— Какие у вас странные глаза…
Журчит тихий сдавленный голос, и она приближает своё лицо к его лицу, глубже засматривая в его глаза
И каштановые волосы коcнулись его лба, как благословение
И, отшатнувшись. он смотрит на неё мучительно-пытливо
И видит зелёные глаза и — сдержанный блеск, и зовущие искры
И, схватив её руки, Пётр Ильич броском приближает её к себе, стальной пружиной захватывает её за талию, наклоняет и прижимает к своей широкой груди
Проходит только мгновенье, — и она, прекрасная, как будто бы ждавшая этой вспышки, — уже — его, близкая, истомно-забывающаяся, покорная