Испуганный, как кошмаром, уносящим в пропасть, Пётр Ильич хочет резким движением подняться…
Две тёплые руки обвиваются около его шеи и пригибают к себе
И, не отдавая себе отчёта, он ищет губами её губ, и находит их, и пьёт их поцелуй, влажный и горячечный…
Только горят пред ним глаза. Зелёные глаза Джюдитты, живой, убежавшей из рамы и жаждущей жить…
И жаждущей головы Олоферна?
— Зажги огонь.
— Огонь?
— Ненавижу тьму. Зажги. Хочу любви видной…
Вспыхнула лампа на потолке и залила всё цветной бело-синей радостью
— Лика…
Длились минуты и часы. И не приходили ещё просветы, всё заволакивалось туманом и истомою. И хотя были миги, когда хотелось громко сказать какое-то нужное, большое и связывающее на долго слово и ряд слов, — уста, вместо слов, искали только соприкосновенья с другими устами и было опять и сладко, и больно, и больно и сладко
Утро прорвало жёлтые занавески своими мерцающими сине-белыми светами и постепенно желтело всё вокруг. Но горели их лица алым румянцем, — и чем ярче разливался золотистый жёлтый свет, тем большим стыдом алел румянец их щёк. И лежали они в стыде, не глядя друг на друга, и хотелось, чтобы стыд этот остался на всегда, как сладостный страж недавних сладостных видений
Но утро тоже разгоралось румянцем, и жёлтые блики таяли и сменялись красочно-солнечными, и зарозовелись занавески, и зарозовелись все тени комнаты, и большая картина, скверная копия Боттичеллевской прекрасной «Весны», заалелась счастливыми переливами восходящего солнца…
И с ним вместе пришло сознание, и зазвучали слова.
— Я хотела бы слов, — сказала Лика
— Слова лгут, — дремотно и радуясь всем своим существом, отвечал Пётр Ильич.
— А я хочу слов, — громко проговорила опять Лика. — Наш сон кончился же…
И она, неожиданно для Петра Ильича, соскочила и, вся озарённая розовыми лучами света, капризными извивами сплетавшимися с кружевом сорочки, стояла пред ним, строгая, спокойная и серьёзная
— Знаешь, Петя…
В первый раз она так назвала его.
— Знаешь, Петя, что хорошо? Что мне не стыдно тебя. Вот сейчас сделалось нестыдно. До этой минуты было стыдно, — и сладость была в стыде. Сейчас стыд исчез, — и ещё большая сладость у меня в сознании
Он любовался ею. И хотя полузакрыты были её глаза, но он чувствовал зелёный блеск из-за ресниц, и колебалась прозрачная розовая ткань сорочки, розовая от тела и солнца, и розовым всё казалось вокруг
— Как ты хороша, — прошептал он сухими губами.
— Хороша… — повторила она ещё более сухим шёпотом. — И всё же сны наши кончились…
Она отошла к окну, подняла занавески… И бросились дружные розовато-золотистые лучи солнца и заструились вокруг её высокой и тонкой фигуры. И точно засияла она…
— Сны кончились, — повторила она. — Теперь жизнь — доподлинная…
И, присев на край кровати, она рассеянно и печально смотрела на Петра Ильича.
— Прощай, Петя…
— Почему — прощай?
— Так нужно. Спасибо тебе…
— О, не благодари, Лика… Это я обезумел от счастья, которое ты дала мне. Отдала ты всё, — свою чистоту… Это…
— Это слишком много, правда… Но этого я хотела и это я сделала… He бойся, — в голосе зазвучали иронические нотки, — это не наложит на тебя никаких обязательств
— Что ты, Лика, не мучь…
— Твоя жена… дети… Всё останется по прежнему… Ты вернёшься добродетельным супругом в своё гнездо, в свой очаг…
На душе Петра Ильича сразу сделалось легче.
— А я, — продолжала Лика, — впрочем, я не имею никакого отношения к маркшейдерскому искусству. И не всё ли ему равно, где будет находиться и как будет жить моя персона? Ведь голова Олоферна цела…