Теперь, спокойно сидя на одном месте, как-то особенно светло, радостно вспоминается всё пережитое во Флоренции, всё, начиная от общего вида города, который сначала, после Венеции, показался чересчур уже современным, но потом захватил всей силой памятников итальянского Возрождения
Красивые строгие улицы, с громадными, потемневшими от времени домами, наглухо закрытые ставни дышали стариной, говорили о старинной красоте флорентийских зданий. Сначала мне показалось, что во Флоренции нет цельности, нет той дивной гармонии кладбища-музея, которая чувствуется в Beнеции. Мимо старинных церквей тоскано-романского стиля ходят шумные трамваи. У дверей баптистерия вас хватают за руки назойливые продавцы открыток. Но всё это постепенно уходит, скрывается с глаз, и остаётся только впечатление от памятников флорентийской архитектуры
Подходим к старинному баптистерию. Простое здание в тоскано-романском стиле, в нишах статуи работы Донателло. Входим внутрь, и глаз сразу приковывается статуей «Магдалнны». Предо мной страдающая женщина, которая познала всю бездну греховности, познала и ужаснулась. В создании великого скульптора XV века чувствуется такой страдальческий реализм, такая масса действительного, ничем не прикрашенного горя, что наши сердца, людей XX века, признающих более утончённые духовные переживания, начинают биться в униссон со страданиями Магдалины
Вот всё это переживать впервые научило меня итальянское искусство. Мне кажется, нечто великое, безмерно красивое открылось предо мной
Я и раньше любила искусство, и раньше могла проводить много времени в наших галлереях, но теперь оно вошло в мою душу. Я впервые поняла искусство и оценила великий человеческий гений. И когда я оглядываюсь на прошлое (моя жизнь кажется мне прошлым), каким бедным, тусклым кажется мне это прошлое, как мало в нем красок, той беспечной радости жизни, которую впервые вдохнула в меня Италия. Я смотрю на снимки с тех великих картин, которые довелось увидать, и в голове воскресают образы, то дивно-прекрасные и трогательные в своей детской простоте и наивности, как Мадонна Боттичелли, то грозные и сокрушительные, как скульптура Микель Анджело
Вот предо мной Венера Боттичелли, раннего художника Возрождения. Венера написана удивительно по-детски просто. Наивное милое личико, спутанные золотистые волоса, больше напоминающие мотки золотого шелка, и вся фигура, с гладкими покатыми плечами, простая и целомудренно-нежная. Общий фон примитивен, — какие-то странные, нарисованные полукругами волны, смешная раковина. Но когда стоишь перед этой картиной, то её простые, нежные тона, её несложная полудетская композиция так глубоко захватывают душу, так много вдруг раскрывается в ней красоты
Милая наивная головка Венеры проста, но эта простота увлекательна. Не хочется оторвать глаз от узкого красивого личика, грустного изгиба бровей и губ, хочется думать о вечной красоте, которая так дивно открывалась ещё в глубокой древности и от которой нас удалила суетная, раздроблённая современная жизнь. Хочется смотреть без конца на эту странную, болезненно изогнутую головку Венеры, хочется хоть немного пережить иллюзии прежнего
И так странно, — картина художника XIV и XV веков, полудетская по композиции картина перевёртывает как бы всю душу современного человека, заставляет его безумно тосковать об утраченном счастье
Я ещё раз всматриваюсь в картину, стараюсь вобрать в себя все детали нежного, мягкого типа Венеры, её вдохновенного грустного лица, которое украшает и все библейские сюжеты у Боттичелли. И я стараюсь вспомнить, было ли когда что-либо подобное со мной, пережила ли я хоть раз в жизни до сих лор нечто подобное, и, положа руку на сердце, должна ответить: нет и нет