«А, вот откуда у тебя, — подумал Пётр Ильич, любуясь оживившимся лицом девушки и её вдруг расширившимися, загоревшимися глазами, — вот откуда у тебя этот тонкий лоб, и прекрасные волосы, и темпераментные ноздри, и гибкий стан, и жемчужные зубки»…
И, ещё более подчёркивая свою иронию, Пётр Ильич спросил её:
— И вы гордитесь этим?
— Чем?
Лицо девушки загорелось ещё ярче. Зелёные глаза расширились сильнее и сделались круглыми и искромётными. И вся она точно преобразилась
Откинув голову немного в бок, она смотрела на Петра Ильича свысока и вызывающе, с воинственным видом. Точно хотела она измерить его храбрость и учесть его силу
Пётр Ильич медлил ответом. Так хороша была эта Лукерья… Гликерия… графиня крестьянской крови!..
— Что же вы молчите?..
— Я любуюсь вами, — ответил Пётр Ильич…
Она сделала нетерпеливое движение, точно хотела сбросить с себя что-то надоедливое. Потом повернулась к окну и молча улыбалась.
Долго смотрел на неё Пётр Ильич и, наконец, спросил:
— Чему вы улыбаетесь?
— Своей наивности, — отвечала Гликерия Афанасьевна, не повёртывая головы.
Она опять оперлась лицом на ладони рук и начала пристально смотреть на Пера Ильича.
— Что вы? — спросил он смущённо.
— Ничего, хочу посмотреть на вас…
И вдруг опять она расхохоталась звонко и слишком громко.
— Что с вами? — повторил Пётр Ильич свой вопрос.
— Тоже ничего… Вспомнила вдруг ваше искусство… Как оно там называется…
— Там… называется, — брезгливо повторил Пётр Ильич.
— Марк… марк… А, маркшейдерское…
И снова она — звонким и дразнящим смехом своим — наполнила вагон и опять смотрела. пристально на Петра Ильича.
— Конечно, вы ничего не понимаете, господин профессор… то вы возмущались моим низким происхождением…
— Позвольте… никогда. Я — демократ…
— Кадет, эсдек, эсэр?
— Нет… Я вне партий…
— Невыгодно для профессора быть в партии…
— Позвольте же…
— Ничего не позволю. Вы возмущались моим низким происхождением… А потом сразу перешли на флирт. Ведь это интересно, не правда-ли? Пофлиртовать с интересной девушкой из мужицко-графского рода? Так вы любуетесь мною? Любуетесь?
— Да.
— А в душе боитесь… Вдруг, пред вами, пред достославным, умным, учёным профессором окажется какая-нибудь, ну, скажем, кухарка… Лукерья… Да ещё Афанасьевна…
— Ну, полноте, я искренно вами любуюсь, Гликерия Афанасьевна
Она отвернулась, улыбаясь, и в этой улыбке Пётр Ильич сразу уловил едва заметные токи удовольствия.
«Это хорошо, — подумал он. — Ближе к цели»
— Это хорошо, — сказала девушка. — Однако, мы так болтали, что почти ничего не ели. Теперь спросите кофе к коньяку.
— Коньяку?
— Да, коньяку, господин скучный профессор с красивыми и весёлыми глазами. Я хочу выпить рюмку коньяку.
И она выпила её медленно, крошечными глотками, поглядывал всё время зелёными глазами на Петра Ильича и улыбаясь, невидно ему.
— И ещё спросите.
И вторую рюмку она пила с тем же очевидным наслаждением, но улыбка её сделалась ещё сочнее и радостнее.
— Профессор с красивыми глазами, — задумчиво говорила она, не отрываясь от рюмки. — Профессор с красивыми глазами… Вы мне опять нравитесь, профессор. В вас есть много… чего-то… грешного…
V
Немцы в купе спали. Пётр Ильич и Гликерия Афанасьевна остановились в корридоре и в пол голоса беседовали
— Признайтесь, профессор, — говорила Гликерия Афанасьевна, — что вы пришли в священный ужас, когда я спросила коньяку?
— О, нет…
— Или вы, и этим любовались?
— Нет, просто отнёсся, как к самому обыкновенному факту.
— Положим, факт не совсем обыкновенный. Мой прадед был алкоголик. Отец тоже любил выпить. Но алкоголизм ведь редко передаётся по женской линии, правда? Но я всё же люблю вино.
— Почему?
— Потому что оно забвенье… А когда охватит забвенье, рождаются грёзы.
— Красиво и поэтично, — тихо обронил Пётр Ильич.
— А вы не верите этому?
— Я нахожу забвенье в другом… Вот, когда в душе вдруг родится новый свет…
Неожиданно она расхохоталась…
Пётр Ильич опять смутился.
Гликерия Афанасьевна с глубокой иронией смотрела на него, и опять на её гордом лице замелькали оттенки едва уловимого презрения…