Закрыла глаза и широко полураскрыла губы
И он медленно. играя своею же страстью, наклоняется к влажным устам и пьёт из них счастье…
Проходят мгновенья, проходит вечность
Кто-то посторонний стучит в душу и говорит об опасности
И они отрываются друг от друга, отрезвев
— Сумасшедшая я, — шепчет она побледневшими губами.
— Но я люблю тебя, — отвечает Пётр Ильич, и его рука опять тянется к ней.
— Оставь… Идут…
Прошёл кондуктор. Из купе, в котором поместился Пётр Ильич, выглянул толстый немец
Осмотрел корридор заплывшими от жира глазами, тупо улыбнулся, закрыл за собой дверь, и из-за неё ясно послышалось его густое и тупое:
— So…
— Где ты будешь в Берлине? — сдавленным голосом шепчет Пётр Ильич, — я хочу… я не могу…
Гликерия Афанасьевна смотрит на него ясными глазами. Спокойная. Гордая. И ещё более красивая
— Это я хочу, — говорит она сдержанно. — Я хотела… В Берлине… нет… Во Флоренции…
— Где?… Где?… Когда?…
— Лика, — раздался из купе старческий голос.
— Ради Бога, не уходи… Скажи одно слово… Лика, Лика…
— До свиданья, господин профессор, — громко говорит Гликерия Афанасьевна и быстро захлопывает дверь купе…
— Сейчас Берлин!
Проводник стоит в выходных дверях и улыбается. Точно он видел всё и всё знает.
— Вам на Фридрихштрассе?
Пётр Ильич ничего не ответил
Быстро вошёл в купе и собрал свои вещи. Немцы уже уложились и — степенные, гордые, сидели, как истуканы
Поезд остановился
VI
По своему первоначальному плану, Пётр Ильич должен был пробыть в Берлине три дня. Но всё рухнуло от неожиданной встречи. Вт гостинице Пётр Ильич нервничал, отказался от ужина, поссорился из за пустяка с метр-д’отелем и, наконец, в полночь спустился к портье
— Когда идёт поезд на Мюнхен-Люцерн?
— Через час.
— Счёт. Я уезжаю
Одна мысль, одно чувство и одна цель наполнили его душу, когда он в спальном вагоне спокойно лежал на своём диване
Поскорее в Люцерн, а оттуда куда-нибудь в глушь, на озеро. В какой-нибудь далёкий, заброшенный отель или пансион… Чтобы было вокруг побольше природы и поменьше людей. В особенности русских
И забыть всё. Бежать вперёд без оглядки. Это волшебство тела, его чары, его заклинания
Силою духа надо превозмочь их. Надо молитвою прогнать заклятье
И Пётр Ильич начал молиться. Звал и призывал свою жену Веру и своих детишек. И, вызвав их образы, горячо и страстно шептал им слова любви и ласки. И среди них, в покойном тумане семейных грёз, он заснул, радостный и счастливый, — среди родных снов, среди милых видений, среди близких образов
И утром он проснулся свежий и бодрый и жадно глядел на горячее солнце, рвавшееся в окна вагона. И, прильнув к стеклу, смотрел на эти новые поля и бесконечные леса, — новую природу, такую капризную и так не похожую на нашу, русскую
И вдруг что-то зашевелилось змейкой под сердцем и наполнило его тревогой
И на губах разгорелись следы поцелуя. И закружилась голова от воспоминаний, исчезли логика и рассудок
Беспокойство росло и множилось. Усиливалась тоска, и ползли по всему телу холодные токи
Опять Пётр Ильич начал молиться и призвал дорогие образы
Но губы судорожно шептали эти молитвы, без покоя и сладостной веры
И когда поезд подошёл к Мюнхену, Пётр Ильич быстро вышел из вагона и торопливо направился к кассе
Он взял билет на Ала и Верону во Флоренцию и спокойно уселся в ресторане в ожидании поезда
Медленно пил он тёмное пиво и невольно делал небольшие глотки… как она… как Лика…