И Пётр Ильич быстро вышел, сгорая от бешенства страсти, оглушённый, ничего не понимая, чувствуя себя глупым мальчиком
— Уехать, — опять мелькнула у него мысль
Но мысль была бледная, мёртвая
И, не веря ей, Пётр Ильич прошёл в свой номер и, обозлённый, накричал на посланного из гостиницы, который привёз вещи и ждал Петра Ильича в корридоре
Пётр Ильич шагал к своему номеру, — и два властных чувства одновременно боролись в нем
Где-то, в глубине сердца, трепетала радость близкого счастья, близкого обладанья. А в душе ныла тоска, и сознание большого, нечистого греха прогоняло радость
И опять зареяли образы жены и детей, и снова Петру Ильичу захотелось бежать, поскорее бежать под другую власть, такую спокойную…
И вдруг Пётр Ильич вспомнил, что он не написал до сих пор ещё ни одного слова жене
И тотчас он сел к письменному столу, набросал короткую нежную, извиняющуюся телеграмму, которую сейчас же и отправил, а затем принялся за обстоятельное письмо
Перо быстро двигалось по бумаге
Осыпая жену бесконечными ласковыми словами, Пётр Ильич жаловался на острую тоску по родине и по ней, жене
Осторожно, полунамёками, он говорил о власти новых впечатлений над человеческой душой и подлости людской натуры, которая новые обманы предпочитает старой красивой верности чувства
Пётр Ильич писал быстро, точно во вдохновеньи, ничего не слыша и не замечая
Он очнулся, когда почувствовал резкий запах духов и чьё-то близкое дыхание.
— Лика?!
— Вы умеете писать, господин профессор. Как умеете и говорить, когда правительство позволяет… Прекрасно вы пишете. Напишите и мне однажды такое же нежное письмо
Она тихо привлекла его голову и поцеловала в лоб.
— А теперь пойдёмте обедать
Пётр Ильич сидел неподвижно, а потом вдруг решительно схватил исписанные листки почтовой бумаги и изорвал их в мелкие клочья
IX
За обедом Лика была очень нежна
Спокойно и ласково рассказывала она Петру Ильичу, иногда касаясь своей рукой его руки, о своей жизни в Орле. Отец её, крупный торговец, человек больной, капризный, раздражительный. И страшно религиозный. Лика не может оставить его: долг. К тому же она немного любит отца. Всё-таки отец. Целыми днями сидит Лика у постели отца. И читает. Читает не вслух, а для себя. Читает всё, что попадётся под руку.
— Кроме лекций по маркшейдерскому искусству
A по вечерам отец непременно требует чтения жития святых.
— Я люблю жития святых. Интереснее современных романов. И так это хорошо. Тихий вечер. Тускло горят на столе две свечи. В углу лампада пред образом теплится. Отец лежит, как святой. Жёлтый, как мощи, длинная борода. И иногда скатится по измученному лицу одна-другая слеза, когда в житии святых слишком чувствительно рисуются страдания…
Лика задумалась. По лицу прошли тени. Глаза почти закрылись.
— Я живу, как в тюрьме, как в терему. Много думаю. И знаете, чему научила меня жизнь, моя одинокая, затворническая жизнь? Самому острому, самому жадному пониманию свободы
Она опять задумалась и медленно пила ароматное белое вино Капри, поблёскивая зелёными глазами
— Я счастлива, что богата, — продолжала Лика. — Это развязывает мне руки. Я никогда не запрусь больше ни в какой терем. Поэтому я никогда не создам себе семьи… Подумать только, какой это ужас состоять всегда при муже, как состою я при больном отце…
— Вы спрашиваете про тётю? Да, она заболела и отец настоял на том, чтобы я отвезла её за границу. Она очень хотела в Италию, но я убедила её остаться в Берлине, в клинике.
— Почему же вы убедили её? — спросил удивлённый Пётр Ильич.
— Потому что я хотела быть одна… во Флоренции. Она мне помешала бы здесь.
Лика проговорила это совершенно спокойно и ясно посмотрела на Петра Ильича.
— Я ведь эгоистка. Я хочу счастья только для себя.
— И никогда никому не дадите никакого счастья?
— Нет, отчего же, если мне будет хорошо. А жертв никаких, никому и никогда не принесу. Ну-с, ваше здоровье, господин профессор. Пью за ваше легкомысленное сердце, потому что я очень люблю легкомыслие. И пью за свою прежнюю мечту… московскую… Как постарела моя мечта…
Лика рассмеялась и чокнулась с Петром Ильичем.
— Ну-с, что мы будем делать вечером? Во Флоренции нечего делать. Разве пойти на площадь Виктора Эммануила послушать эту глупую итальянскую военную музыку? Пойдёмте?