А потому теперь — радость и радость!
II
— Вам угодно обедать?
Чистенький и прилизанный лакей из вагона-ресторана улыбается плутоватыми глазами и почтительно ждёт ответа
Пётр Ильич, медленно и точно серьёзно обдумывая ответ, вытягивает из себя слова:
— Пожалуй…
И опять застывает, невидящими глазами скользя по беспредельным полям, быстро убегающим от него
— А вам, mademoiselle, угодно?
Пётр Ильич оборачивается
В полуоборот к нему, у соседнего купе стоит высокая девушка, в английском дорожном костюме
— Да… хорошо
Голос красивый. Низкий
Девушка скрывается в купе, чтобы пропустить лакея, и затем опять появляется в корридоре и останавливается у окна
Косые лучи солнца играют в темно-каштановых волосах. И, когда девушка поворачивает голову, солнечные лучи успевают найти три-четыре чистых золотых волоса у висков, у умного лба… И играют золотые лучи солнца с золотыми нитями волос, и кажется, что это молодость и красота сияют своими золотыми грёзами…
Ещё один поворот красивой головы
Нет, это не красота. Это слишком по русски
Слишком крупный нос, хотя ноздри тонки и смело загибаются вверх. Слишком небольшие глаза, — зеленовато-серые, точно подслеповатые, но зоркие и хорошо всё наблюдающие
Девушка скользнула взглядом, точно нечаянно задела глаза Петра Ильича, бросила в них золотой луч и отвернулась, — такая тонкая, гибкая; стройная, как камыш
И Пётр Ильич тоже отвернулся и опять застыл, прильнув к стеклу плотно-плотно
«Как муха», — подумал он
И новая волна ощущений теперь тихо надвинулась на него, как новая грань жизни
Нет, этого не будет никогда
Никакой новой грани. Сорок прожитых лет положили конец всему. Никаких новых исканий, никаких новых стремлений, никаких новых дерзновений. Жизнь остановилась. Вечный, покорный труд. He всегда приятный, но идейный и удовлетворяющий душу, не оставляющий её голодной
Общественная жизнь остановилась. Остановился и он. Всё острое и решительное пережито и глубокими пластами залегло в душу. Теперь покой. Уютная семья. Любимая жена. Прекрасные, умные дети
Когда-то его сердце вечно тосковало и бешено рвалось в поисках нового света любви и полного счастья. Но давно уже осудил Пётр Ильич в себе эти авантюры любви. Давно, хотя и насильственно, похоронил свою бесконечную способность находить, хотя и мимолётные, но всё же вкусные и ароматные радости жизни в любви и радости любви в жизни
Пётр Ильич спокойно смотрит в зеленые дали. И в далёком тумане опять зареяли пред ним дорогие образы, и новым укором смотрели глаза жены, и развевались детские кудри…
III
— Простите, вы не знаете, в котором часу мы приедем в Берлин?
Пётр Ильич обернулся. И, давно не красневший, порозовел и, улыбаясь, ответил:
— Кажется, в семь часов вечера.
— Благодарю вас
Девушка прошла в купе. Пётр Ильич проводил её, зорко глядя на её волнующийся, тонкий стан и отчётливо запомнив игру зеленоватых глаз, глубоко смотревших и, казалось, всё видевших
— Тётя, — донёсся её голос из открытого купе. — В семь часов уже поздно будет. Ну, и отлично, мы отдохнём, хорошо поспим, а на другой день и к докторам
Неслышно отвечал что-то старческий голос.
— Ах, тётя, да успеем мы в Италию твою, успеем
— Пожалуйте обедать, — громко прокричал лакей в корридоре.
И Пётр Ильич, точно его толкнул кто-то, быстро прошёл в купе
Эти зеленоватые глаза… Эта гибкая талия… И каштановое золото волос…