Взволнованный, потрясённый и ещё большею радостью охваченный, Пётр Ильич приподнялся с кресла, в волнении оступился, немного глупым смехом, в извинение своей неловкости, рассмеялся, а затем, как семинарист, бурно и некрасиво, опустился пред ней на колени и губами своими целовал её платье, чувствуя её колени
А Гликерия Афанасьевна засмеялась непонятными нотами и волнистым движением повела красивой головой и вдруг решительно сказала:
— He надо быть нищим и попрошайничать
Пётр Ильич снизу смотрел на неё и тщетно старался понять, что она хотела этим сказать. Но, умилённый, он только глядел на неё восторженно, жаждавшими её глазами, и молчал
А она точно спала в своём кресле.
А затем, подымаясь, потухшим голосом, сказала:
— Надоело всё это. Уйдите… И вы надоели, как сморчек… Да, да, — прибавляла она злостно, — сморчек вы… Маленький вы… Трусливый вы и ёжитесь… А рядом с вами — вce ведь открылось…
— Лика…
Он был действительно жалок. Растерянные глаза на вспотевшем и лоснившемся лице бегали трусливо. И красивая фигура съёжилась.
Улыбнулась Лика и, протягивая ему обе руки, сухо сказала:
— Целуйте. И крепче. Вот так. А теперь до свиданья.
— До свиданья? — отшатнулся Пётр Ильич.
— Да, до завтра. А сейчас… вот дверь, — она отворила её, — а вот и ваш номер. Идите, — подталкивала она неподвижного Петра Ильича, — там вам будет лучше
И новое жёсткое звучало в её словах, и не верил им Пётр Ильич. Но всё же покорно вышел и безразлично остановился по середине своей комнаты, пытаясь думать и ничего не понимая
Что случилось? От чего? Почему она его выгнала?
И, не раздеваясь, бросился он в постель, в отчаянии думая, что всё погибло, что все мечты исчезли и что всё очарованье, ею навеянное. погибло сейчас, как напрасная ставка на карту
Карта бита
И в бешенстве он вскочил, сорвал с себя платье, разбросав его по стульям и дивану, и опять лёг, бунтующий, протестующий, гневный
Пытался думать, но не мог, потому что ему было больно. Пытался насильно вызвать сон. Принимался считать до 1000, путался в цифрах, начинал сначала. Тщетно вызывал образ жены и детей. До головной боли повторял одно и то же слово:
— Боль, боль, боль…
И, засыпая, он путал мысли и путался в образах. А потом, опускаясь в какую-то тёплую ванну, он вспоминал жар прикосновений, — в вагоне до Берлина, на площади Signoria, у берегов Арно и под сводами палаццо Uffizi
И ещё одна реальная мысль разрезала неожиданно его грёзы, разбросала, разметала их: запер-ли он дверь?
Хотелось было встать, проверить. Но кто-то шепнул, что не стоит, всё это вздор
И пришёл полный благостный сон. Но спокойный и со спокойным, теперь не бившимся громко, сердцем, он видел опять площадь della Signoria и на ней в ярких лучах солнца, пред фонтаном Нептуна, маленькое пятно… Бронзовый круг. На нем лежит жёлтый, свежий лошадиный помёт. А ведь этот бронзовый круг — место, где сожгли Саванороллу…
XI
Тихий, неясный звук…
Пётр Ильич уже спал глубже и глубже и ему снились уже сны из жизни той далёкой Флоренции, времён Медичи, когда гений творчества созидательного и гений творчества любви воспроизводящей шли, любовно обнявшись…
И был неприятен ему посторонний звук и не хотелось просыпаться. Пока не коснулась плеча его лёгкая рука. И пока вдруг не ощутил он около себя горячего тела
Это «Джюдитта» Аллори сошла к нему из рамы и жаждет его головы, — головы Олоферна?