Высокая, стройная девушка, спокойная и величавая, в кудрях чёрных, — нет, конечно, каштановых, как у Лики, — волос, смотрела громадными очами, — как небо, спокойными, как буря, чёрными, как любовь, прекрасными
Точно она только что проснулась от сладкого, ленивого, любовного сна. Точно счастье раскрывала она собою для жизни. Точно все ласки Магометова рая властно соединила она в своих устах и пришла в мир, чтобы поведать миру о счастье любви
А спокойно опущенная рука держала голову Олоферна…
«Юдифь» Cristofano Allori…
300 лет тому назад приснилась художнику эта страшная грёза, — ложь любви, убивающая, ложь любви, во всех чарах прелести, спокойно снимающая голову…
Неподвижно стоял Пётр Ильич пред этой картиной
И, в тумане от напряжённого созерцания, ему чудилась Лика…
Это её губы, полные, зовущие, влажные. Это её глаза, когда они вспыхивают желанием или жаром убеждения. Это — её гибкий стан
И это — её красота, преображённая, русская, а не итальянская красота
Раздался звонок. И вдруг, рядом, прозвучал знакомый голос:
— Господин профессор изучает анатомию головы Олоферна? Господин профессор удивляется, почему кровь не пачкает костюма Юдифи? Господин профессор недоволен, что Allori сделал слишком беззаботного палача из красавицы? Не правда-ли, господин профессор, какой резкий контраст: это спокойное лицо божественно-чистой красоты и эти мужские кисти рук, с толстыми, деревянными пальцами? Эти томные идеальные глаза и отрубленная голова? Господин профессор ясно видит, что прекрасная Джюдитта облечена не в еврейское платье? И что на лице её ни тени мести, ни мига злобы, ни атома торжества?
Гликерия Афанасьевна сыпала скороговоркой свои вопросы и пожимала Петру Ильичу то одну, то другую руку, весело улыбалась зелёными глазами и, — повидимому, от плохо скрытого волнения, — порывисто дышала, открыв широко, как Юдифь, свои полные, влажные губы
Пётр Ильич побледнел, закусил губу и тихо прошептал:
— Я думал о тебе, Джюдитта…
— Похожа?
— Да.
— А голова Олоферна похожа на вашу?
— Да.
— Пойдёмте. Пора уходить. Звонили
Она быстро пошла вперёд. И стан её вздрагивал и в каждой складке её лёгкого, весеннего костюма дрожали какие-то новые токи… как в костюме Джюдитты…
Пётр Ильич быстро шёл за Гликерией Афанасьевной, мало сознавая прошедшее
Всё казалось ему естественным. И то, что он нашёл желанную и жданную картину, и то, что рядом с ней явилась она, Лика
Это так случилось, потому что так должно было быть
Это так случилось, потому что любовь зависит не от нас
Кто-то Большой, вдали, нашёл ему эту картину и привёл к нему Лику
Надо покорно подчиниться и целовать следы ног Того Большого, Кто дал ему такое счастье
В экипаже Гликерия Афанасьевна молчала всю дорогу. Взвизгивал бич в руках кучера, что-то кричал он диким голосом встречавшимся экипажам и ручным тележкам, что-то говорил седокам
Пётр Ильич несмело протянул было свою руку, чтобы пожать руку Лики. Но она отвернулась и сделала гримасу.
— Я в этом отёле, — сказала она, когда экипаж остановился. — Вы должны зайти ко мне.
— Хорошо.
— Завтра утром вы приедете к девяти часам, — сказала она кучеру, отпуская его. — Пойдёмте.
— Обедать ещё рано, — говорила, она, подымаясь по лестнице. — Тем лучше, до обеда поговорим. Ведь, наверное, господину профессору нужно многое сказать?
— Ни одного слова, — тихо и нежно ответил Пётр Ильич и, точно нечаянно, своим плечом коснулся её плеча.
— Очень хорошо, — сказала Гликерия Афанасьевна. — Кстати мы и пришли. Посмотрите, какая у меня хорошая комната