О, вей, попутный ветер,
вей тихими устами
В ветрила кораблей!
Батюшков
Весна пришла в Прошино как приходила сотни лет, как будет приходить тысячи: в сырых тёплых ветрах, половодье, в пестроте обтаявшей земли и снега, в первых фиалочках, в тех запахах апреля, вспоминая о которых можно плакать
Мать знала всё это и относилась почти равнодушно. Разумеется, была довольна, что зима кончилась: вторая зима полного её одиночества. Кончилась, ну и слава Богу
Если б жив был отец, он подходил бы к термометру за окном, следил бы за ветром, неудачно предсказывал бы погоду. Но отец давно покоился на кладбище Поповки, оставив мать наперекор всему обитать в Прошине в лето от Рождества Христова 1922
С матерью оставалась Прасковья Ивановна и Ксана. Их связь с домом шла из глубины времён. Ксана при матери и родилась, и возрастала в длительном к ней почитании, а Прасковья Ивановна длительно готовила в кухне на всю семью: была полна, тиха, покойна, обожала дочь
Матери шёл семьдесят пятый год. Старилась она медленно. Трудно было её сломить. Войны, революции гремели, близкие умирали, жизнь менялась, мать же со своей всегдашнею прохладой в прекрасных с молодости глазах, в тёмно-скромной одежде, опираясь слегка на палку, когда выходила, являла всё тот же, прежний непререкаемый облик, призраком проплывавший над окружающим — всё уже другое, она одна прежняя, для Ксаны — «бабушка» (так впрочем её многие называли), для взрослых, даже для комиссара Фёдора Степаныча, которому говорила «ты» — «барыня». Нос её резче означился тонкой горбинкой, и когда теперь, одинокая и вполне без защиты — её можно было в любой момент обобрать, выгнать, убить — проходила мать в тёплой своей шапке и с палкой мимо амбара, будто амбар ей ещё принадлежал, явно напоминала она, особенно в профиль, Данте Алигиери Флорентинца, о котором знала лишь то, что его переводил Глеб (значит, хороший поэт), тут же в Прошине
И вот теперь, когда весна шла дальше и дальше, уже пообсохло, дрозды весело перелетывали в большом саду и почки тополей у балкона стали развёртываться, полные сладкого духа, комиссаров сын Петька, восьми лет, принёс ей однажды письмо
Время было перед вечерним чаем. Мать лежала в столовой на диванчике, накрыв лицо носовым платком. Приняла потомка комиссара милостиво, дала даже кусочек сахару. Он покорно подал ей пенснэ в футляре со стола и удалился
В окно смотрел тихий вечер, в нежных отсветах заката. Мать прочитала, положила письмо рядом на стул и вновь накрыла лицо платочком. Трудно было сказать, что она чувствует <…>
Как прежде, во время войны, при отце, когда Глеб приходил к этому чаю из флигеля, а Элли сидела с маленькой Таней направо, мать села сейчас за самовар. Это её капитанский мостик. Пока ноги носят и руки служат, пока бьётся сердце, она не покинет его, хотя бы корабль шёл ко дну. И в этот апрельский вечер, при розово-зеленоватом отсвете из окна — по закатному небу тянулись нежные космы облачков — мать тою же твёрдой рукой наливала чай Ксане, в её цветистую чашку