Борис Константинович Зайцев. Из «Древа жизни»

Прощаясь, негромко сказал ей:
— Там его берегите. Ну, Господь с вами

Ксана во всём подражала здесь «бабушке»: тоже не плакала, накануне отъезда ушла только с Таней на Никитский бульвар. Там сидели они довольно долго. О чём разговаривали — неведомо. Вернулись бледненькие с холодными ручками

— Я тебе из Берлина сейчас же напишу, сказала Таня, когда вечером Ксана с «бабушкой» уходили к Собачке (завтра утром уж уезжали)

Таня была серьёзна, она сейчас взрослая и всё понимает

Глеб рано утром ушёл на Плющиху к Собачке провожать мать. И видение матери на извозчике, медленно отъезжавшем от ворот дома, матери всё в той же шляпе со страусовым пером, с Ксаною рядом — они махали ему платочками и скрылись за углом переулка… — вот это видение навсегда в нём осталось: будто не прошлое, а всегда есть, не уехала мать, а уезжает, и где бы Глеб ни был, что бы ни делал и как бы ни жил, мать со страусовым пером всегда уезжает в вечность

А дома был уже полный разгром. Через два дня и сами трогались. Эти два дня Элли носилась по Москве, целовалась и плакала со своей матерью, сёстрами, одним раздаривала остатки вещей, другие приносили чемоданы, примеривая, как бы удобнее укладываться. Шкура медведя с огромной головой и стеклянными глазами, убитого ещё отцом в Устах, служившая им ковром, отправилась кончать дни свои к знакомому доктору. Шкаф — к сестре Анне, Глебов письменный стол к приятелю

Накануне отъезда Геннадий Андреич, кончив занятия в Музее, нанял извозчика в Кривоарбатский. Извозчик вёз его по знакомой Воздвиженке, чрез Арбатскую Площадь, Арбатом. Было почти жарко. Но на всякий случай Геннадий Андреич надел пальто, на голове тёплая шляпа, из под брюк рыжеватые голенища сапог, внизу ярко начищенных

— Да, да, четвёртый номер, вот тут и остановись, товарищ-извозчик, тут вот и остановись…

Чтобы не ошибиться в мелочи вынимая из кошелька, надел пенснэ тем же привычным жестом, каким вскидывал его на нос в Историческом Музее, когда какой-нибудь мещанин приносил монету, утверждая, что она древняя

Расплатившись, медленно стал подыматься во второй этаж, к Глебу и Элли

Огромная комната их являла вид довольно-таки ужасный — незапертые чемоданы, всё разбросано, беспорядок полнейший. И Глеб и Элли в изнеможении. Таня сидела на подоконнике — её сейчас должны были отправить к Собачке, чтобы хоть немного дать спокойствия

Элли бросилась и обняла Геннадия Андреича.
— Вот чудно! Папа!
— Да-с, заехал повидать перед отъездом. Ну, как вы?
Сняв пенснэ, улыбнувшись, протянул Глебу руку очень приветливо.
— Слава Богу, Геннадий Андреич. Устали, конечно, но завтра всё кончится — едем.
— Понимаю-с. После болезни надобно вам отдохнуть. Вы такой стали худой, и вот стриженый-с, я не совсем ещё к вам привык

Подошла Таня. Он к ней наклонился, ласково поцеловал.
— Ну, а ты рада ехать?
— Я с мамой, папой…
— Тебе тут было плохо?
— Не-ет… я в школе даже очень интересно училась.
Геннадий Андреич засмеялся.
— Довольно-таки дипломатический ответ

Таня не совсем поняла, что значит «дипломатический» — отчасти смутилась, но не чувствовала осуждения, скорее обратное. Дедушку Геннадия Андреича знала она мало, но он ей нравился, и со своими книгами на Земляном валу, монетами, медалями казался даже особенным, на других непохожим. В нём было для неё нечто почти загадочное