Борис Константинович Зайцев. Из «Древа жизни»

Волшебник помогал ей перепелёнывать родителей, называл её «барышня», иногда «медицинский персонал».
— Если б я был хирургом, то для операций непременно выбрал бы такую помощницу

Таня слегка конфузилась, но была довольна. А он с каждым днём чувствовал себя у них прочнее, точно свил гнездо. Таня покорно покупала лимоны и мёд, Глеб и Элли покорно вкушали — это было и вкусно, действительно: но были слабы, в этой комнате, на двуспальной кровати, отравленные болезнью, жили они как бы за сценою, едва слышно. Владевшие ими силы даже сравнивали — в вялости и бездейственности — их характеры, столь в обычной жизни различные

И тянулось всё медленно, несмотря на камфару и компрессы. Глеб находился в том равнодушии болезни, в той тоскливости, когда кажется, что ничто никогда не кончится, так вот всегда и будет: рядом ослабевшая Элли, в движении милая Таня, во второй половине дня доктор со своими лимонами

Но как раз этот Зальцберг и оказался прав: одновременно с прибавлением дня, с марто-апрельским светом, возраставшим в астрономической неторопливости, но и с астрономической неуклонностью, слабела сама болезнь, падала температура и убавлялись хрипы.
— Ну вот, я и говорил! Терпение, правильный метод борьбы — и мы одолели. Доктор продолжал быть безупречным <…>

Был конец апреля. Потеплело. Над Берлином пролетали в лазури кисейные облачка — светлый привет весны. Тиргартен нежно зазеленел. Глеб и Элли уже ходили, доктор торжествовал, Тане стало полегче

— Чудо моё, говорила она, прижимаясь к матери. — Я рада, что вы выздоровели. Я иногда боялась.
— Фу, глупости.
— А мне страшно бывало.
Потом, посмотрев на распустившиеся внизу деревья, вдруг прибавила:
— У нас в Прошине, пожалуй, яровое сеять начали.
Элли её поцеловала.
— Ты помещица. Тебе бы с бабушкой в деревне хозяйничать.
Элли могла бы добавить: а мы с папой богема, голытьба.
— Что ж что в деревне… В деревне даже очень хорошо… Разве в Прошине плохо?

Таня была слегка задета: деревню при ней никак нельзя было трогать

Их собственные же судьбы слагались сейчас так, что от всяких деревень уводили всё дальше, направляя на отчасти желанные, но и неожиданные пути

Однажды к ним явился, на Фробенштрассе, Ника Бартенев, молодой поэт с антропософскою прослойкой — худенький, изящный, с большими карими глазами. Глеб и Элли хорошо знали его ещё в Москве. Теперь он получил наследство, и немалое — покойный дядя хорошо заработал в Дании

— Датские кроны, сказал он, и вдруг по-детски, но как-то и очень громко захохотал. — Датские кроны это не здешние марочки, которыми скоро будем оклеивать стенки… вместо обоев! Дешевле! Да, кроны!
Он весело потёр руки — маленькие, тоже изящные, явно негодные для транспортного дела дяди, но пересчитать датские кроны способные.
— Вот я и намерен основать издательство…

Дальше всё было ясно. Приглашает Глеба, даёт аванс, и так как знает, что Глеб любит Италию, то вот и возможность пожить там, тем более что и Ника сам, с женой своей Мариной, собирается туда.
— Будем там жить, под Генуей, на итальянской Ривьере — а? Таня — а?

Ника знал Таню тоже ещё по Москве. И они дружили. Таня считала, что он хоть и взрослый (даже есть жена), но и как маленький, с ним можно бегать, играть, хохотать, как с прошинскими девчонками, а при том он особенный, ни на кого не похожий