С этим пёрышком Глеб возвратился в альберго. Элли и Таня спали
— Ах, это ты…
Элли сонно приподнялась, улыбнулась и легла на другой бок.
— Я рада, что ты вернулся. Я рада, что ты жив.
И мгновенно опять заснула
* *
*
Утром он рассказал ей о пёрышке. Это вполне было в духе Элли, ей очень понравилось.
— Мы теперь всюду будем возить его с собой. Таня, правда мы будем беречь пёрышко? Оно будет у нас волшебное.
Таня могла поправлять её в делах кухонных и хозяйстве, но в таких беззаветно склонялась.
— Будем возить, моя радость. Мы его всюду с собой повезём и будем его любить
Глеб передал женщинам маленький свой палладиум и с Танею пёрышко следовало теперь всюду за ними. Побывало на Piazza delle Erbe, любовалось сутолокой, пестротой рынка, над которым скромно восстаёт Мадонна, журчит фонтан и воздвигаются разноцветные дворцы. Подымалось за рекой в отвесные сады Джусти, откуда видна вся Ломбардия чуть ли не до Милана, и на другой день уехало с хозяевами в Венецию
— Оно у нас чудное, говорила Элли, разглаживая его нежным прикосновением. — Оно будут нам помогать, охранять нас
Элли любила такие штуки. В заповедной шкатулочке везла с собой щепотку московской земли. («Когда умру, это со мной в могилку», говорила Глебу). Ехала с ними в коробочке и горсть флорентийской земли, память их молодости. Некогда на вилле Петрайя Элли в итальянской восторженности вдруг стала разрывать в саду землю и собирать в сумочку. Подошёл старичек садовник, посмотрел не без удивления. На вопрос, для чего это, Элли ответила, что увозит с собой в Москву, на память: потому что любит Флоренцию. Старичек улыбнулся, сказал:
— Signora е molto entusiastica {Госпожа очень… э-э… восторженная}
Так и странствовал этот прах, мелкий, серо-коричневый, в русской сумочке по русским землям, а теперь вот, в смиренном облике, возвратился на родину, рядом с московской землёй
* *
*
Во Флоренции Таня не без удивления смотрела, как мать целовала бронзового кабана близ рынка. (А в молодости подвязала ему раз на морду ленточку). Струйка кристально-хладной воды лилась из кабаньего зева, Элли смеялась, брызгала на Таню водой и сквозь смех даже слёзы блистали в её глазах под сентябрьским солнцем Флоренции
— Он чудный, кабан, чудный, Таня — посмотри какой удивительный!
— Очень красивый, радость моя…
Таня была ещё мала. Она выросла в том, что всё, что делает или говорит «главная всей России» — необыкновенно и непредсказуемо. Так что удивление длилось минуту, а потом быстро всё вошло в норму: если чудо моё восхищается, значит есть чем — духа критики в Тане ещё не было, и хоть сама она кабана этого никак бы не поцеловала, всё-таки восхищалась сейчас без затруднения: по доверию
Глеб, как и Элли, находился в состоянии некоего блаженного полоумия: дня ему было мало, глаза неустанно глядели, ноги неустанно носили. Эти дни во Флоренции как бы повторяли для обоих времена молодости, как бы побеждали само время — побеждали и страшное пережитое российское
Таня покорно ходила, покорно смотрела и одобряла, но утомлялась, и для неё это было, конечно, не то. И Глеб и Элли вполне понимали, что держать её долго в таком мире нельзя
И они тронулись на тихую жизнь в Барди, близ Генуи <…>
{Древо Жизни. Издательство имени Чехова. Нью-Йорк. 1953 (примечания Т.Ф. Прокопова по изданию 1999 года: Собрание сочинений в 5 т. Т.4. Путешествие Глеба: Автобиографическая тетралогия. — М.; Русская книга)}
примечания в [] — Т.Ф. Прокопова по изданию 1999 года