Борис Константинович Зайцев. Из «Древа жизни»

Когда Ксана налила на блюдечко и дуя на него поднесла к губам, мать сказала:
— Я получила письмо от Глеба, из Москвы.
Ксана подняла на неё бледные, со слегка золотушными веками глаза.
— Они наверно скоро приедут?
Таня была двумя годами моложе её. Здесь же, в этом Прошине, во время войны и начале революции проходили её детские годы. Ксана её обожала.
— Нет, не приедут.
— А как же… в Москве летом жарко.
Она говорила негромко, робко.
— Совсем не приедут?
Мать налила себе в чашку и положила кусочек сахару.
— Глеб пишет, что они уезжают заграницу. Ему разрешили. Он хворал, ему нужно оправиться.
— Надолго уедет?
— Не знаю.
Ксана допила с блюдечка, отодвинула чашку. Смотрела она теперь выше стола, на фотографическую группу в рамке на стене — среди инженеров там сидел моложавый ещё и весёлого вида отец.
— И Танечка уезжает?
— И Танечка. И тётя Лена. Все

Мать вздохнула и перевела разговор на школу, на новую учительницу в Поповке, куда ходила Ксана. На уроки. Труднее ли теперь задачи? (Арифметика всегда была бедой для Ксаны. Когда Глеб жил здесь, он спасал её иногда от курьеров, которые неизвестно где встретятся, или выручал по части бассейна, который неизвестно когда наполнится. Но теперь она была беззащитна)

Мать надела пенснэ и не без строгости на неё поглядела.
— Ты что же это, не слышишь? Почему ты не отвечаешь?
Плечи у Ксаны вдруг дрогнули, она всхлипнула и неловко припала головой к руке «бабушки».
— Я теперь… Танечку… никогда не увижу. И тётю Лену…
Мать всегда считала её слабой и нервной.
— Перестань, перестань… Как не стыдно… И Таня вернётся, и тётя Лена, и Глеб.
Но Ксана продолжала плакать.
— Нет, я уже знаю… бабушка, я уже знаю…
— Ничего ты не знаешь и не изволь хныкать. Неси тетрадки, я подиктую тебе

Ксана повиновалась. Но не Бог весть что вышло из этой диктовки. Слёзы промыли по щекам Ксаны, пухло-бледным, дорожки. Кой-где блестело в них влажное серебро. Голова же плохо работала <…>

Вечер протекал, как полагается. Через комнату отца, где стоял всё ещё его верстак и на рогах висело ружьё, старый патронташ времён Устов* и сетка для дичи, мать проходила к себе, что-то разбирала в комнате, вынимала, перетряхивала, выносила в столовую. Что-то штопала и чинила, потом ужинала и раскладывала пасьянс. Теперь отец не мешал ей, не учил стратегии. Из его комнаты шло то же молчание вечности, которое наступило, когда затихли последние его хрипы, два года назад
{* в селе Усты Жиздринского уезда Калужской губернии Борис Константинович провёл детство}

Мать раскладывала карты беспрепятственно. Ксана спала в кухне. Прасковья Ивановна также

— О, Боже мой, Боже мой! — вздыхала мать — скрываться было уже не от кого

Перед тем, как ложиться спать, она вдруг взяла свечку и подошла к окну — взглянуть на термометр. Это делал всегда отец. Нередко она говорила ему: «Не понимаю, для чего это тебе каждый день смотреть на термометр?» Но сейчас не могла объяснить, для чего это ей самой нужно и почему она это сделала

*     *
*

Зима была нелегка для Элли, но она чувствовала себя бодро. Огромная комната в Кривоарбатском, где посреди помещалась печь, сложенная слепым каменщиком, в этом году обогрелась. Таня в ушастой шапке и валенках ходила в школу. Глеб в литературную кооперацию — работал среди своих. Но хозяйство — на Элли. Дрова, печка — на Элли. Её быстрые ноги таскали салазки и по Арбату, забредали и дальше: вплоть до родительского дома на Земляном валу, где у Курского вокзала росла она некогда нервной, болезненной девочкой, потом вы росла и окрепла, распустилась пышным цветом жизненности и горячности <…>