Борис Константинович Зайцев. Из «Древа жизни»

<…> В начале марта и Herr и Frau Doktor одновременно заболели <…> Ни холеры, ни чумы не оказалось, но Глеб и Элли действительно заболели, и довольно серьёзно. На огромной постели с торжественно взбитыми подушками, под стёганым жёлто-златистым одеялом возлежали они рядом, как в некоем саркофаге, и наперебой кашляли

Для Fräulein Doktor наступили трудные дни — но и время показать себя

На Тане оказалось всё хозяйство, вся квартира. Тут не Прошино, где бабушка, Прасковья Ивановна, Ксана. Тут Берлин, надо самой всё. Но в Тане была же кровь бабушки — той бабушки, которая ничего не боялась ни в мирное время, ни в революции, войны. Таня ко всему отнеслась деловито, покойно: убирать комнату некому, она будет убирать. Есть-пить надо — всего она приготовить не может, но дойти в ресторан русский, захватив с собою посуду, не так уж хитро. Кофе же или чай сварить тоже нетрудно <…>

Лечил Глеба и Элли доктор Зальцберг — худенький, бритый, быстрый в движениях

Осмотрел, выслушал, вид имел такой, что всё заранее ему известно.
— Разумеется, разумеется… Вот что-с, барышня, обратился вдруг к Тане: вы, я вижу, здесь вроде хозяйки, и слава Богу. Действуйте. За папой-мамой надо ухаживать как следует.
Таня внимательно его слушала. Получалось так, что он с ней больше имеет дело, чем с Глебом и Элли.
— А какая же у них болезнь?
Зальцберг обернулся теперь и к родителям.
— Слов не будем бояться. Врач друг больного и как друг помогает ему. Имеете листик бумаги? Надеюсь, в квартире писателя… Так. Благодарю. У обоих гриппозное воспаление лёгких (на этот раз обратился уж к Тане). Слава Богу, что не крупозное. Ничего страшного, температура невелика, сердце в порядке, но кончится всё не завтра. Нет, на завтра мы не имеем надежд. Мы их не имеем. Запаситесь терпением. Сейчас кое-что пропишу, но главное надо компрессы, всё туловище в компрессах

Что такое гриппозное, что такое крупозное, Таня не знала. Но… «воспаление лёгких» на всех троих произвело впечатление

Однако доктор был очень бодр, его самоуверенность действовала.
— Ничего, ничего. Вечером зайду, покажу как их заворачивать, будете папе-маме помогать, они чтобы тихенько в согревающем лежали и всё будет замечательно. Да, и питание… Лимонами, кроме всего прочего: больше всего лимонами, мёдом… Питание при этой болезни необходимо

Вечером сам он их забинтовал — Глеб и Элли стали похожи на мумии, а он всё говорил, рассказывал об Италии: в Монтекатини одно время жил, работал с итальянским доктором в санатории.
— Италия! Что за страна! Что за народ! Будто Россия.
— Мы и сами туда собираемся, сказал Глеб негромко, из тёплой своей скорлупы — компресс начинал уже греть: если деньгами удастся разжиться, осенью хорошо бы и тронуться.
— Да, да, ешьте побольше лимонов. Это целительно. Это волшебно

Маленькое, гладко бритое лицо его с седоватыми висками принимало восторженное выражение. Главные несчастья человека от печени. Главные друзья его — мёд и лимоны

Он приходил очень часто. От денег отмахивался («не дурите мне голову»…) А собою действовал хорошо. В особенности на Таню. В этом немолодом, бойком живчике чувствовала она союзника, чуть ли не друга. Иногда ночью, слыша из другой комнаты кашель отца, которому мать вторила, впадала вдруг и в тоску: ну, а если… — ах, лучше об этом не думать. Считать до ста, как бабушка учила, чтобы заснуть. А завтра за молоком, хлебом, варить кофе, менять компрессы… — да, доктор Зальцберг. Его подвижная, неутомимая фигурка с глазами как бы заклинателя, вроде восточных волшебников — всё хорошо. «Мёд, лимоны…». Нет, он свой, он союзник, не выдаст