Сейчас она была смущена беспорядком в комнате (всё-таки такой важный посетитель! Вроде генерала). И отступив тихонько на задний план, за папу и маму, незаметным образом положила подушку на место и заперла чемодан
«Радость моя» шепнула матери: «эту картонку можно поставить на шкаф, так будет лучше»
Косички её деловито покачивались и весь вид — спокойной, толковой девочки очень русского типа — как бы говорил: если б она уезжала, никогда бы такого кавардака не было
— Да, да, Танечка, я сейчас… Ах, может быть, папе чаю? Вон там чайник, Таня, спроси хозяев, есть ли у них кипяток? Тогда я сейчас заварю… чай, кажется, там остался, в коробочке… Ах, нет, он не в коробочке, а вон в той баночке…
Но Геннадий Андреич отказался решительно. Не время, не место. Не привык он пить чай в этакой суматохе (так он подумал, но выразился иначе)
Глеб придвинул ему уцелевшее кресло, Геннадий Андреич расположился удобно, посидел полчаса, расспрашивал, как именно едут, когда будут в Риге, Берлине
— И в Италию собираетесь?
— В Италию у меня даже виза есть, отвечал Глеб.
— Так-с, так-с. Хорошее дело. Я, когда молод был… мы с Агнессой Ивановной тоже в Италии были, даже до Неаполя доезжали… но не при таких обстоятельствах как вы теперь. Меня там интересовали некоторые монеты из Сицилии… И тогда в Неаполе находился в научной командировке профессор Цветаев, основатель музея Александра Третьего. Давно было — конец семидесятых годов.
— Вот хорошо бы, папа, если б ты и теперь собрался туда, сказала Элли. — Знаешь, устрой себе научную командировку, возьми маму, вот бы чудно во Флоренции встретиться…
Геннадий Андреич всегда считал Элли отчаянной головушкой. «Фантазёрка… впрочем, и муж у неё такой же. Только более тихий»
Он надел пенснэ, посмотрел на неё почти строго.
— Времена не те-с. Нет, голубчик, мы во Флоренции не встретимся
Потом встал, вынул из жилетного кармана небольшой предмет, тщательно завёрнутый в мягкую бумажку. Протянул его Тане.
— Это старинный образок, твоей прабабушки. Николай Чудотворец. Береги его, ты девочка умная и основательная. Будешь молиться, вспоминай дедушку. А когда вырастешь, передашь своим детям. Вот так и будет хорошо
Элли и Глебу он подарил по золотому империалу.
— Для усиления эмиграционного фонда — сказал, улыбнувшись. — Ну, а теперь прощайте
Элли обняла его и заплакала.
— Папа, мы увидимся… скоро, в Италии.
Он её перекрестил.
— Нет, мой друг. Господь вас храни. В этой жизни мы больше никогда не увидимся
* *
*
Два извозчика везли их через всю Москву — два вековечных извозчика московских, не невидных лошадёнках, трусцой, погромыхивая железными шинами по булыжной мостовой, направляя неторопливый бег от краёв Арбата, по Воздвиженкам, Лубянкам, Сретенкам к Сухаревой и Виндавскому* вокзалу. Вещи, чемоданы, картонки подрагивали на толчках, извозчики понукали лошадёнок и всё это странствие напоминало путь двух баркасов, нагруженных добром, увозящих во время наводнения подтопленную семью
[* с 1946 г. Рижский]
На вокзале встретили их сестра Анна, Соня Собачка да несколько друзей. Носильщики, всё ещё в белых фартуках, как и в юности Глеба, подхватили их чемоданы, на тележке повезли к вагону дальнего следования «Москва-Себеж». Первый класс, отдельное купэ. Ещё Россия, но какой-то уже новый мир, иной воздух — как бывает, что в окно доносит запах дождя, которого ещё не видно
примечания в [] — Т.Ф. Прокопова по изданию 1999 года