Борис Константинович Зайцев. Из «Древа жизни»

Глеб так сам ещё был полон жизни, так хотел брать, а не давать, что это мало ему подходило. Тем не менее дядю Карла искренно поблагодарил

— Вот видите-с, обратился к Глебу с вежливо-покровительственной улыбкой Геннадий Андреич: я всегда полагал, что Карл вам подходит и будет даже полезен

Сам он считал, что и Карл, и Глеб каждый в своём роде со странностями. Один носится с Данте, другой примыкает к «новой-с» литературе, «делает вид» что понимает «самоновейшего психопата с нелепым прозвищем: Андрей Белый»

<…>

Развод Элли кончился, подошло время брака. Венчание так и устроилось, как предвидел Геннадий Андреич: без всяких оповещений

На Земляном валу да и в Прошине о нём узнали, когда оно уже совершилось. За сокрытие Геннадий Андреич довольно долго дулся. Виновные не бывали временно в доме у Ильи Пророка, но потом произошло объяснение. Глеб волновался и убеждал, что «никак не хотел обидеть, но думал, что просто это неинтересно». «Неинтересно!» Геннадий Андреич был поражён. Такого взгляда на дело он ещё не встречал. «Ну, да у них, у молодых, всё по особенному». И это его успокоило

Понемногу всё и прошло и забылось, снова стали бывать. Земляной вал всё прочнее входил в жизнь Глеба. Занимал меньше места, чем Прошино, всё-таки занимал

А теперь, вытянувшись на мягком ложе вагона, неторопливо катившего его к Себежу, Глеб, усталый, замученный последними днями в Москве, всё-таки навсегда увозил с собой все облики прошлого, не говоря уже о матери и отцовской могиле, Собачке, но и Геннадия Андреича и дядю Карлушу, Агнессу Ивановну и приживалок, и множество тех мелочей, которые казались иногда и неважными, но из них складывался весь план бытия его

Разве не важно было то лето перед войной, которое провели они с Элли целиком как раз в доме на Земляном валу? Геннадий Андреич уезжал в Крым на два месяца — Элли была несоразмерно толста, ходила в широчайшем капоте, но весёлая, оживлённая. Они занимали небольшую зелёную гостиную, обращённую теперь в кабинет Глеба и жили счастливо <…> Здесь целыми днями работал Глеб над своей рукописью, а рядом в зале, под копией Каналетто*, Элли перестукивала на машинке написанное <…>
[*Джованни Антонио Каналетто (1697-1768) — итальянский живописец, мастер архитектурного (городского) пейзажа]

А в один светлый августовский вечер, в тот самый, когда Глеб поставил точку в последней фразе рукописи, Элли увезли к Красным Воротам, где дядя Штраус, муж тёти Лоты, известный в Москве гинеколог, устроил её в своей лечебнице

Мог ли бы Глеб забыть о тех часах, когда вместе с Агнессой Ивановной сидел он в гостиной у телефона и ждал звонка, и наконец, ровно в полночь раздался он. Голос из лечебницы сказал:
— Благополучно, девочка

Эта девочка, с порядочными уже косичками, сидела теперь у окна в вагоне. Подъезжали к Себежу. Поезд остановился. Прошли таможенники. Потом он тронулся и явились другие. Они тоже рылись и спрашивали. Но и они ушли. Поезд постоял, постоял, да и двинулся

— Мама, теперь Россия кончается?
Элли лежала на нижнем диване, тоже в изнеможении.
— Кончается. А что?
— Нет, радость моя, ничего

Таня вышла в коридор. В сквозняке покачивались её косички. Ленточки на концах трепетали. В руке у неё были две незабудки, остатки того, что им поднесли на вокзале