Борис Константинович Зайцев. Из «Древа жизни»

Он и сейчас вдруг вскочил, прошёлся драконом по коврам Бунге (на корточках, сильно загребая руками), подскочил к Тане, схватив высоко поднял.
— В Италию, в Италию!

Победоносный клич, всеми подхваченный. Таня в Италии не бывала, но так как и «радость моя» о ней постоянно и восторженно говорит, и книгель, то она вполне верила, что это нечто замечательное

— По разным соображениям решили, что тронутся в сентябре. Ника же с Мариной поедут позже.

*     *
*

<…> Русские не попортили мебели. Без спору заплатили за разбитые чашки, попрощались любезно — фрау Бунге Таню даже расцеловала. Герр Бунге был значителен, серьёзен и изящен. По отъезде их сказал жене:
— Aber die Kleine war die klügste [Но малышка была самой умной]

Умнейшая из трёх катила в это время на автомобиле к Anhalter Bahnhof’у [вокзал в Анхальте], сидя между отцом и матерью

На вокзале несколько приятелей, приятельниц облобызали их, напутствуя. И доктор Зальцберг весело приветствовал: он расценивал теперь Глеба и Элли как своих питомцев. Сказал, что если будет в Монтекатини, то навестит их.
— А вас, крикнул Тане, когда поезд трогался уже и она, улыбаясь, кивала из окна: вас беру помощницей себе в клинику

Через несколько же минут поезд бурлил, громыхал и летел сквозь предместья Берлина, унося в некоем вихре, начавшемся ещё в Москве, троих русских всё дальше и дальше в начертании их судеб

Новый мир, Тане вовсе неведомый, приоткрылся на другой день за Мюнхеном, где ночевали, в стране гор и лесов. Он сгущался, темнел полосами елей по скатам, кипел внизу бурными речками, уходил в поднебесье облачными вершинами. То хмурилось, то прорывалось солнце и тогда вершины зажигались, всё светлело, веселело.
— Папа, какой замок! Это очень древний? А вон на горе лысое место, лес вырублен. Да, понимаю. Смотри, брёвна прямо вниз спускают, они катятся по горе

К вечеру Таня устала, привалилась в купэ к матери и задремала. Глеб один стоял в корридоре, смотрел. Это он любил, с детства привычен был в поезде часами глядеть в окно, в одиночестве

Сейчас самые близкие его сидели в купэ, а ему одиночество, как и всегда было необходимо. Да, вот почти двадцать лет назад въезжал он с Элли тоже в Италию — из Вены чрез Земмеринг на Венецию. И тоже граница к вечеру, тоже горы, замки австрийские… — хоть и двадцать лет, а как сейчас помнится предзакатное сияние в одном месте на вершине Альп, в облаках. «Смотри, точно ангелы проходят» — Элли указала тогда на световые снопы, выкатившиеся из краёв тучи, победоносные, эфирно движущиеся. Потом был какой-то Понтафель — Понтебба: началась Италия

Скоро она и сейчас начнётся. Глеб стоял, вдыхал из окна мягкий вечерний воздух — он считал уже: итальянский, иногда и с паровозным дымком. Он был весь полон желанием радости. Не думал ни о России, ни о матери, Прошине, ни о том переломе, который свершился в судьбе их — вот теперь ведь летят они, в грохоте поезда, с маленькой девочкой, с малыми средствами, в страну жизни их, сами как дети, несмотря на всё пережитое. Значит, уж так им указано

Верона издали дала о себе знать в темноте россыпями огоньков. Золотые точки, цепочки их и ожерелья то выскакивали, то прятались за поворотами, но всё расли, ярче блестели, как бы говоря: «Большой город»