Борис Константинович Зайцев. Из «Древа жизни»

— Глеб, Глеб, ты за тётечку не беспокойся, я её в обиду не дам, а если что — сейчас же к себе возьму… Я и навестить её съезжу, и она к нам приедет… Ну, с Богом! Элличка, дорогая, обнимаю тебя, пишите! Таня, Христос с тобой! Расти

Сестра Анна — высокая, с огромными глазами луиниевской Мадонны, мать многочисленной семьи, сдержанная и строгая, крепко обняла Элли. Глаза её были влажны, но собою она владела.
— Ну вот, ну вот… Елена, в добрый путь

Добрый путь начался в назначенную минуту. Вагон дрогнул и платформа с остающимися, в солнечном июньском дне поплыла назад, не уходя из Москвы. А Глеб, Элли и Таня, из окна махавшие идущим по платформе и тоже махавшими, медленно, но всё же убыстряя ход, отдалялись от Москвы. Москва шла ещё за ними будками, семафорами, водокачками, потом пригородами, но когда они кончились, лишь голубой ветер полей российских стал веять над уходящим

<…>

Анна училась в гимназии, Элли в пансионе Виноградской и вместе с сестрой Линой играла в детском оркестре Эрарского* — Элли на цитре, Лина на рояле <…> {сёстры} сами ездили с матерью в сияющий зал Дворянского Собрания, в Охотном ряду близ церкви Параскевы Пятницы. Там видела Элли впервые на эстраде худенького седого человека во фраке, неважно дирижировавшего собственную симфонию, но что бы он и как бы ни дирижировал, овации ему были обеспечены. Звали его Пётр Ильич Чайковский
[*Анатолий Александрович Эрарский (1839–1897) — пианист, дирижёр, педагог; в 1887 г. вместе с женой организовал в Москве детский оркестр при Синодальном училище]

Всё это было то прошлое, что удалялось теперь с Элли, Глебом и Танею на дальний запад, но никогда не умирало, так и жило в душе, как в Глебе отец, Усты, Прошино, мать за самоваром, разливающая чай

— Браво! Браво Чайковский!

Это хлопает и вызывает дядя Карлуша, мамин брат, музыкант и поклонник Данте. Он розов, несколько пухл и мягок, с такими же синими, как у сестры глазами, ходит как бы приседая, энтузиаст и фантазёр. Данте читает ежедневно, по нескольку строк, как Евангелие. Кроме него никого и не признаёт в литературе. Собрал целую о нём библиотеку. Совершил поездку по его следам в Италии и считал некоторых поклонников Данте и его исследователей, даже умерших, личными своими друзьями

— Ах! Озанам! Озанам! Вы читали Озанама*?
И блаженно закатывал небесные свои глаза
[*Антуан Фредерик Озанам — французский писатель; автор монографии о Данте]

Геннадий Андреич знал Данте мало, но по наслышке уважал. А к Карлу Ивановичу относился и покровительственно и слегка насмешливо.
— Чудак-с! Настоящий диллетант и чу-у-да-к-с!
(Считал, впрочем, дилетантом каждого, кто не знал монет царя Митридата* или не понимал ничего в аптекарской посуде Петра Великого)
[*Митридаты — представители рода Аршакидов и царской династии, правившей в государстве Понт с IV в. до н.э.]

<…>

Летом выезжали на дачу, в Царицыно. Это Элли любила с детских лет и ещё больше, когда подросла, когда близилось шестнадцать-семнадцать и она вытянулась в лёгкую, стройную девушку. Мелкие кудерьки светлых волос, очень мелких, всегда в беспорядке, нежный румянец, дух ветра и света носил её невозбранно по рощам Царицына, над прославленными прудами, беседками, руинами Екатерининского Дворца, недостроенного и брошенного. Геннадий Андреич снимал из году в год огромную дачу в Кавалерственном замке. Окна выходили на озеро, было просторно, светло, свободно. Геннадий Андреич не каждый день приезжал из Москвы — Исторический Музей для него важнее Царицына («дачи все эти для дам-с», говорил: «дамы, барышни там вот и пусть любуются природой и катаются на лодках!»)