Борис Константинович Зайцев. Из «Древа жизни»

Она постояла у открытого окна и возвратилась. Незабудок не было больше в её руке

— Россия теперь кончилась, сказала она. И отвернулась

<…>

Глеб <…> скромно дышал прохладной, лесной и морской Померанией, она казалась ему необильной и даже бедной в суровой некрасоте севера. Всё же по вечерам, выходя к морю, не раз любовался он закатом. Какие радужные перья разлегались по небу! Как медленно гасло всё потом, лес погружался в сумрак, море серебряною, хладной пеленой проступало, на багровом теперь западе чёрным призраком стояла на зеркале шхуна, чёрные паруса трёх мачт, слабый зеленеющий огонь… Ещё позже Большая Медведица означалась, указывая: там Петербург. А на другом конце неба, за Берлином — Италия. И опять сердце сжималось

Жить, жить! Впереди ещё так много. И не зря в небе звёзды

*     *
*

Они стояли и над бедным (некрасотою своей) Берлином, над берлинской зимой Глеба, Элли и Тани

Теперь это Фробенштрассе. Тихий серый дом, фасад увит диким виноградом — осенью славно краснеют листья его. Лестница в безукоризненном коврике вводит в безукоризненную квартиру <…> полковника кавалерии Бунге. Священная тишина, священная чистота — ковров, мебели, кроватей, окон. Худой, ещё стройный и молчаливый полковник, полная и болезненная жена, простор, меланхолия ушедшего — тут у путников русских две комнаты, ванна и Küchenbenutzung — та же кухня что у хозяев, но в ней Элли отчасти стесняется стряпать: в удобном своём саркофаге хозяева, разорённые войной, ведут полуголодную жизнь. В огромных шкафах коридора висят платья фрау и костюмы герр Бунге, но со своей молчаливой внимательностью готовит он для себя и больной жены только одни картошки

<…> Элли здесь <…> Frau Doktor. Странная Frau. Приветлива и даже ласкова, говорит по-немецки, но… — верно, это так и полагается у русских? — Никакого уважения к хозяйству. Поставит кастрюлю на огонь и уйдёт, с таким видом, что ей всё равно, подгорит рагу или не подгорит, выйдет из этого что-нибудь или нет. Fräulein Doktor более основательна. Кофе мелет спокойно, за покупками ходит исправно, а по-немецки начинает говорить даже с берлинским акцентом

Если бы Herr Бунге понимал по-русски, он и ещё больше был бы удивлён, слыша, например, как Fräulein Doktor с детским спокойствием спрашивает Frau Doktor:
— Чудо моё, ты поставишь это на огонь?
— Ах, да, конечно… что-нибудь там да получится… ну что-нибудь вроде беф Строганов…

И действительно что-то получалось, при быстроте Элли могло выходить только скоро созидаемое, но при счастливой её звезде выходило всё же неплохо. Длительное же и методическое — не её мир. И даже подметая коридор не могла она довести дела до конца

— Радость моя, ты оставила там кучу сора, я сейчас подберу на совок…

Незаметно Таня обуздывала её стремительность и не удивлялась ничему — в этом с Бунге не было у неё ничего общего. Напротив, здесь на чужбине образ матери, всегда летящей и кипящей, воплощал для неё ещё полнее всё, что в детской своей жизни успела она полюбить на родине. И когда ласкалась к Элли, прижимаясь к ней, говорила:
— Ты самая хорошая, самая красивая…
И не зная, что бы ещё сказать посильнее, добавляла:
— Главная всей России
Это название Глебу нравилось. Он улыбался про себя, вспоминая, как его самого называла Таня в Прошине. Когда из большого дома он уходил к своим книгам во флигель, Таня кричала ему вдогонку:
— Книгель пошёл во флигель!