Борис Константинович Зайцев. Из «Древа жизни»

Мать могла бурно ласкать, потом вспыхивать, говорить что-нибудь наперекор себе самой и здравому смыслу, волноваться или восторгаться. Бабушка всегда ровна и покойна. С ней нельзя ни ласкаться, ни ссориться, ни по-своему поступать. Матери можно ещё не послушаться. Бабушки невозможно

Когда Глеб и Элли возвращались из поездок в Москву, бабушка встречала их держа Таню за ручку, и на вопрос как без них было и всё ли благополучно, отвечала:
— Слава Богу, отлично

Однажды добавила, когда Таня, с болтающимися косичками, тщательно заплетёнными, побежала с Ксаной на огород:
— У вас такая дочь, которой вы оба никак не заслужили.
И все трое тогда рассмеялись

А теперь, этой неуклонно-надвигающейся весной, с каждым днём приближавшей к отъезду, мать однажды, в сопровождении Ксаны, собралась в Москву — предприятие и нелёгкое теперь, и даже небезопасное. Но не такова мать, чтобы остановиться, раз решила

Не в коляске, как в былые времена, а в простой тележке добрались до города Каширы, прославленного вишнями, Окой и пьесой «Каширская старина». По знакомству достали им билеты до Москвы, по знакомству посадили в облепленный мешочниками поезд, а утром на другой день извозчик высадил их на Плющихе, у подъезда Сони Собачки

Собачка давно уже была замужем, за инженером полу-польского происхождения. Жили они на своей Плющихе в небольшом двухэтажном особнячке, не уплотнённом: Мстислав Казимирович был спец, служил в таком советском учреждении, имени коего всё равно не запомнишь — охранная же его грамота была много сильнее, чем на Земляном валу

Собачка встретила мать и Ксану восторженно: ещё бы, времена Устов, Калуги, да и этой же Москвы, когда она училась ещё на фельдшерских…

— Тётечка, дорогая, я так счастлива… ты у меня будешь в отдельной комнате, всё по твоему вкусу. Как скажешь, так и будет… Я хочу, чтобы ты у меня себя как дома чувствовала

Мать поцеловала её прохладно-ласково, но правда была довольна. Да и Собачку любила. Та устроила её в большой, лучшей комнате, рядом с гостиной. Ксана жалась к бабушке, ей полагалось спать тут же, смиренно на кушетке. Так оно всё и вышло. Так и оказалась Ксана невидным охранителем своей «бабушки»

*     *
*

<…> Глеб и Элли считали (или обманывали себя, бессознательно), что уезжают на год, полтора. Тяжело расставаться, но они оставляют близких устроенными, покидают их временно

Для Глеба, однако, во всём этом был один слабый пункт: хорошо, мать остаётся в условиях неплохих, но… мог ли бы он пожертвовать для неё своей деятельностью, свободой?

Вспоминая впоследствии не раз это время, Глеб лишний раз уверялся, что тогда его несла неодолимая сила, ему надо было жить, осуществлять то, для чего он пришёл в этот мир — это главное, и этого нельзя было здесь сделать. Значит… что могло его остановить? И он, и Элли летели сейчас безудержно, как бы не по своей воле — он не спрашивал, кому от этого больно

Мать держалась покойно. С любопытством рассматривала огромную комнату Глеба со сложенною слепым печкой. Поцеловала Элли приветливее чем раньше — о болезни Глеба всё знала уже подробно («она выходила его, нечего говорить»)