<…> Вот в жаркий полдень встречают они в аллее дядю Карлушу. Он в светлом костюме, соломенной шляпе — снимая её, отирает с розового лица, безбородого, рыхлого, капли пота.
— Ах, душеньки мои, я только что перечитал… начало «Чистилища»… вы понимаете, Казелла, музыкант. Это во второй песни. В милой жизни, там наверху, был другом Данте, и вот у входа в Чистилище, ну знаете, это мистическое утро, таинственная ладья, привозящая души… там ведь такой лазурный воздух, и загадочные камыши по побережью — вдруг Данте встречает Казеллу и тот его узнаёт, и тотчас начинает петь лучшую канцону самого Данте…
Лина толкает локтем Элли.
— Да, знаем, знаем канцону!
Дядя доволен.
— Какие умницы! Вот значит недаром я Ратисбоннов перевод давал с итальянским текстом…
— Сейчас, сейчас! Мы сейчас споём… Элли, слушайся меня, я регент…
И Лина начинает. Дуэт недлинен. Слова из Ратисбонна
«Оркестр играет,
А Дант шагает,
И шум и гром,
И беатричин вой
Что такой?»
Дядя меняется в лице.
— Что такое? Что за идиотство?
Но дуэт крепнет
«Когда была я крошкой,
Я Данте обожала,
К нему одной дорожкой,
Всегда бе-е-ежа-ла!»
Тут дядя уже в ярости.
— Прекратить! Немедленно!
И бросается на них. Но это-то и забава. Они быстрее, ловчей его, с хохотом, визгом удирают по аллее, за ними бежит с палкою дядя Карлуша. Но куда же догнать быстроногих! За ними юность, солнце, полёт
Из-за поворота долетает последняя строфа Казеллы:
«Ах, я к Данте,
Я к Данте хоч-ч-ч-у-у!»
Платьица мелькают в чаще, и их больше нет
Пофыркивая, отирая лоб и обмахиваясь соломенной шляпой, Карлуша направляется к Кавалерственному замку, где колесниковская дача
Агнесса Ивановна полулежит в летнем кресле у раскрытого окна, в своей комнате — очень просторной, беспорядочной и изящной. Внизу видно озеро, на нём лодочка. Светло, лёгкий ветерок, зыбь на озере, зыбь в занавесках, в мягких локонах Агнессы Ивановны. Благословение погожего лета, запах лип цветущих, веяние света и тени в эмалевых невинных глазах
Стриженая приживалка Маркан раскладывает на столе гадальные карты
— А-а, Карлушенька, раскраснелся, такая жар-р-ра! (Агнесса Ивановна, как и Анна, слегка картавит). Ты пиджак бы снял, тут все свои… Хочешь шоколадинку? Флеевские, замечательные…
На подоконнике коробка с голубой ленточкой. Но Карлуша отмахивается.
— Конфеты, конфеты! Только и делаете, что конфеты едите… Вот и девицы тоже, вместо того, чтобы учиться, читать серьёзные книжки, вечно что-то жуют, носятся по парку, придумывают всякие глупости.
— Карлушенька, они молоденькие, им хочется побегать…
— Пускай бегают сколько угодно, мне их ног не жаль, но надо чтобы культуру уважали. Дочери известного нумизмата и такое отношение к великой поэзии…
— Да что же они такое сделали?
Дядя Карлуша слушает уже только одного себя.
— Я и не жду от них, чтобы они были знакомы с большим комментарием Скартаццини, но сочинять пошлые куплетики и распевать их издеваясь над Данте… — верх безобразия!
Волнуясь, рассказывает, наконец, о преступлении. Агнесса Ивановна съедает шоколадинку (уже которую!), поколыхивается от смеха.
— Карлушенька, ведь это они не со зла…
— Ещё бы со зла! У вас в доме ничего не делается со зла, всё всегда мило, благодушно как ты сама, и потому всё распущенно… А Геннадию, разумеется, не до того
Маркан встаёт из-за гаданья. Стриженые седые волосы её торчат, в коричневых от табаку пальцах недокуренная папироса.
— Не понимаю. Туз червей, дама пик…
— Какой-то пожар в зимнее время… к чему бы это? Не понимаю.
Дядя Карлуша отмахивается рукой. — Вот, вот! Вместо музыки, Моцарта, Баха… гаданье… А юношество оскорбляет Данте — и где же? В доме Геннадия!
— Карлушенька, ты преувеличиваешь. Девочки учатся, и на рояле играют, даже недавно «Кориолана» исполняли в четыре руки очень недурно <…>
— Прорицатели, прорицатели! <…> Данте считал это страшным грехом… Тирезий-то у него где сидит? Тирезий* сидит в глубоком аду, в самых нижних кругах
[* «Тирезий — Фиванец, предсказатель в греческом войске, осаждавшем Трою… Он побил двух змей, соединившихся любовно, и за это был превращён из мужчины в женщину; через семь лет, увидев вновь змей и вновь ударив их, вновь стал мужчиной. Овидий» (примеч. Зайцева к «Аду». Песнь двадцатая)]
примечания в [] — Т.Ф. Прокопова по изданию 1999 года