Флорентинские граждане старого рода Альмьери с незапамятных времён принадлежали к двум благородным цехам, — одни чтили покровителя мясников, св. Антония, другие имели на своём гонфалоне изображение овцы и занимались шерстяным промыслом. Подобно предкам, к этим цехам принадлежали братья Джиованни и Маттео Альмьери. Джиованни торговал мясом на Старом Рынке — Mercato Vecchio. У Маттео были шерстобойные мельницы вниз по течению Арно. Покупатели охотно заходили в мясную лавку Джиованни не только потому, что здесь можно было найти свежие окорока, нежных молочных телят и жирных гусей, но и потому, что хозяина любили за весёлый нрав и за острый язык. Никто не умел перекинуться такою меткою шуткой со случайным прохожим, соседом или покупателем, как мясник Альмьери, никто не говорил с такою свободою о всех делах подлунного мира, — дипломатических ошибках флорентинской республики, намерениях турецкого султана, происках французского короля и о неожиданной, повидимому беспричинной беременности благочестивой соседки-вдовы, которая в последнее время слишком часто повадилась ездить в монастырь к достойным братьям чертозианцам. Впрочем редко кто обижался на шутки мясника, и он приводил в своё оправдание старинную пословицу: шуткой добрый сосед не порочится, а язык на шутке как бритва точится
Не таков был брат Маттео, шерстобой, человек себе на уме. Ласковый, всегда немного угрюмый и молчаливый, вёл он дела свои лучше, чем беспечный и добродушный Джиованни, и каждый год два корабля Маттео, нагруженные шерстяными товарами, отправлялись из Ливорнской гавани в Константинополь. Замыслы имел он высокие и честолюбивые, смотрел на торговлю, как на путь к должностям государственным, всю жизнь льнул к аристократам, — «жирному народу» — popolo grasso, как их называли во Флоренции, и питал надежду возвысить род Альмьери, быть может, предать его имя крылам бессмертной молвы. Часто убеждал Маттео младшего брата бросить мясную торговлю, как недостаточно для них почётную, и присоединить свои деньги к его, Маттео, собственному обороту. Но Джиованни не соглашался, и хотя уважал и ценил «тихоню» брата за ум, — втайне побаивался его и если не говорил, то думал: «мягко стелет, да жёстко спать»
Однажды в жаркий день, воротившись из лавки усталый, плотно по своему обыкновению поужинав и напившись холодного греческого вина, Джиованни почувствовал себя дурно, слёг и с ним сделался удар, который был тем опаснее, что мясник имел тучное телосложение и короткую шею. В ту-же ночь он отдал душу Богу, не успев приобщиться св. Тайн и составить духовное завещание. Вдова, мона Урсула, женщина скромная, добродетельная, но недалёкого ума, доверила торговые дела мужа брату Маттео, умевшему её обойти вкрадчивыми и тихими речами. Он убедил простодушную женщину в том, что покойный, благодаря легкомыслию, оставил свои счётные книги в беспорядке, умер накануне раззорения и что необходимо, если она желает спасти остаток имущества, прекратить торговлю и закрыть мясную лавку на Mercato Vecchio. Злые языки утверждали, что этот «продувной тихоня» Маттео безбожно обманул вдову, чтобы, согласно своему давнему желанию, отвести всю воду из торгового оборота Джиованни на колёса шерстобойных мельниц. Как-бы то ни было, но с этого времени дела Маттео сильно пошли в гору и он стал отправлять ежегодно из Ливорно в Константинополь уже не два, а целых пять или шесть кораблей, нагруженных превосходною тосканскою шерстью. Через несколько лет ему обещали выгодное и почётное место знаменосца Льняного Цеха, — именитого флорентинского Arte di Lana. Вдове брата великодушно выдавал он небольшое ежемесячное вспомоществование, так-что моне Урсуле приходилось жить во многом себе отказывая и терпя лишения, тем более, что на руках её осталось единственное и нежно-любимое дитя, молодая дочь, по имени Джиневра, — а в те времена во Флоренции таких женихов, которые не зарились-бы на приданое, было столь-же мало, как и теперь. Но благочестивая мона Урсула не падала духом, усердно молилась всем святым Божьим угодникам, в особенности-же св. Антонию, неустанному и горячему заступнику мясников, как в сей жизни, так и в будущей, и питала надежду, что Господь, защитник вдов и сирот, пошлёт её дочери бесприданнице доброго и достойного мужа, и она имела тем больше права рассчитывать на это, что Джиневра отличалась редкою красотою