Евдокия Петровна Ростопчина о романтической Флоренции середины XIX века (из «Палаццо Форли»)

I
Последняя отрасль древнего рода

<…> Старая Чекка справляла свои хозяйственные дела, — а в таком случае она бывала так занята выбором провизии, расчётами с разнощиками, неумолимым рассмотром покупаемого товара, всякого рода расспросами и толками о цене, качестве и количестве его, — так занята, что становилась глуха и слепа для целого мира, не исключая и своей синьоры-падроны, самой маркезины Пиэррины Форли. В чёрном бархатном корсете и коричневой шерстяной юбке, в башмаках с серебряными пряжками, на высоких каблуках, в стародавнем круглом чепце, пришпиленном длинными золотыми булавками к маковке седой головы, — шестидесяти-летняя Чекка суетилась и возилась не хуже всякой молодой хозяйки, и скорость её движений соответствовала вполне её неутомимой деятельности. При каждом быстром повороте её головы огромные серьги, изображавшие собою колёса из мелкого жемчуга, покачивались и подпрыгивали около ушей и шеи Чекки, иногда серьги задевали за пряди волос и удерживали вертлявую голову хлопотуньи в неприятном и принуждённом положении: тогда Чекка быстро встряхивала головой, поднимала плечо, или освобождалась рукою от нечаянного препятствия, и ещё живее, ещё скорее продолжала бегать и ворчать, ворчать и бегать, спрашивая, отвечая, прибирая и забирая всё вместе, как будто торопилась наверстать потерянную секунду золотого времени. — Теперь же, бранясь с Маттео, её помощником, дворником каза* Форли, — и торгуясь с Пеппиной**, она и не слыхала, как за нею тихонько отворилась дверь, ведущая из кухни в сени, и не заметила, что на пороге показалась её госпожа, — сама синьора Пиэррина
[* Каза — дом]
[** Пеппина, уменьшительное от Джиузеппины]

— Ну же, Чекка, — прозвучал нетерпеливо певучий контральто двадцати-летней девушки, будет ли конец твоей возне?
Пиэррина остановилась на высоком пороге, как на подножии: тёмное отверстие двери обрамляло её стройный и воздушный образ
— Сейчас, сейчас, синьора!… Экко-ми*, дитя моё, экко-ми!… Ступай, Пеппина, — после разочтёмся… Рыбки твои я возьму, хоть они никуда не годятся… И за яйца тебе ничего не следовало бы давать, потому что вряд ли они свежи, но уж так и быть — моя синьора не любит, чтобы здесь в доме кого бы то ни было обижали — завтра отдам тебе за всё вместе: теперь нет мелких, не идти же менять нарочно! Прощай, кума, доброго утра тебе желаю, Бог с тобой!
[* Экко-ми — вот я]

И Чекка выпроваживала торговку вон из кухни. Пеппина, поселянка из окрестностей Флоренции, смуглая и величавая, как почти все Тосканки, — Пеппина, покрытая большой соломенной шляпой, при появлении синьоры учтиво присела и потом от уважения не смела ни рта разинуть, ни глаз поднять. Уходя, она опять присела, и, проговорив смиренно: «Buon di, signora! Son serva, marchesina!» [Добрый день, синьора! Рада вам услужить, маркезина (e.n.)], поспешила выйдти на улицу с своим лотком, привязанным к шее широкою алою лентою

Чекка обратилась к Маттео:
— А ты, лентяй, чего смотришь? долго ли тебя звать-то по сторонам?… Печь по сию пору не затоплена, вода не принесена, а ты, бездельник, ходишь себе, сложа руки, точно в праздник?…. Живо затапливай, говорят тебе, разводи огонь… мне пора стряпать

Но Маттео не двигался с места.
— Болван этакий, разве ты одурел?…. что-ж ты стоишь?…. Или не слыхал, чтò я тебе десять раз с утра приказывала?…. затопи печь!
— Слышать-то я слышал, — отвечал Маттео, с расстановкою, — и давно уж затопил бы, синьора Франческа, да топить-то нельзя!…. нечем!
— Как нельзя?… как нечем?… отчего нельзя?… Dio mio!…. что он врёт, эта противная обезьяна?… отчего нельзя?
— Оттого, что дров нету, — проговорил Маттео, с наклонённой головой и чуть слышно.
— Дров нет?… это ещё чтó?… Куда же они девались?… их ещё оставалось на целый месяц. Кто же их взял? как они пропали?… говори, пербакко, говори, не то…