Евдокия Петровна Ростопчина о романтической Флоренции середины XIX века (из «Палаццо Форли»)

Чекка сбиралась, оправлялась, схватила связку ключей и побежала вниз со всею прыткостью, ей свойственною и возможною

В самом деле, внизу, с улицы у дверей дожидалось многочисленное общество туристов: оно желало осмотреть палаццо Форли, знаменитый не только во Флоренции, но и по всей Италии, как красотою своей архитектуры, так и редким собранием картин и древностей, накопленных в нём усилиями и золотом нескольких поколений знатного рода Форли. Пока туристы Англичане, к неописанной радости старой Чекки, зевая, осматривали изящную наружность и гранитный фасад мраморного дворца, провожатые их, вместе лон-лакеи и чичерони, приставляемые в Италии заботливостью содержателей гостиниц к каждому путешественнику и проезжему, обещающему по виду не совсем пустой кошелёк, провожатые не переставали стучаться попеременно в двери, в ставни, в окна, приправляя восклицания своего нетерпения всевозможными и невозможными эпитетами, на которые так щедры все южные народы Европы. Уж дамы, полагая, что дом вовсе необитаем, предлагали вычеркнуть его из программы достопримечательностей, долженствовавших быть осмотренными в то утро, и не теряя попусту времени отправиться далее. Но мужчины никак не соглашались и настаивали, ссылаясь на печатные путеводители, на необходимость осмотреть палаццо, известный, как один из древнейших и любопытнейших во Флоренции. Истый Британец упрям и несговорчив во всём, особенно, когда дело идёт о программе его утра во время поездки по материку, his tour abroad [его заграничное путешествие (e.n.)]. Решившись объездить и обозреть Европу, он всё осматривает как труженик, как приговорённый, в поте лица своего и до утомленья всех физических и нравственных сил. Не то, чтоб его очень занимало всё, что он видит, не то, чтоб он любил искусства и понимал их, не то, чтоб он находил чрезвычайное удовольствие в ежедневном лазании по десяти или более стоступенным лестницам и в глазении по стенам и по потолкам каких нибудь восьмидесяти зал, до совершенного искривления шеи и страшной боли в голове — нет! Никакой отчаянный наблюдатель, будь он десять раз Англичанин, не доведёт ревности и восторга до уверения, что ему приятен самый процесс осматривания галлерей и музеев; но, если он прочитал в никогда не покидающем его путеводителе, что такой-то дом, такая-то церковь, такой-то уголок в корридоре монастыря стòит посещения, или ради всего того, что там есть, или в воспоминание того, что там прежде было; если утром, выезжая для аристократической прогулки, он записал в своём памятном листке, что в положенном часу будет в таком-то месте, — никакая сила в мире не способна его удержать или изменить его маршрут. Ни гром, ни буря, ни дождь, ни молния не могут остановить английское семейство, посещающее достопримечательности. Подожгите музей, наводните улицу, Англичанин всё таки пойдёт смотреть, если это случится в предназначенные им день и минуту… Достоверный очевидец, попавший мимоездом в Женеву, после трехдневнего тамошнего междоусобия и кровопролития в октябре 46 года, застал там Англичан, ощупывавших выбоины, оставленные ядрами в стенах домов, и снимавших мерку и рисунки с этих выбоин. При этом следует заметить, что Англичане не осматривают чудес искусства или памятников прошедшего для услаждения ими взоров, для получения о них полного и верного понятия и для впечатления неизгладимого образца тех и других в их воображении, — нет! цель их гораздо проще, а наслаждение совершенно особого, им одним свойственного рода! Главное для них заключается в том, что они запишут в своих путевых заметках высоту здания, длину и ширину картины, или — какого пальца недостаёт на руке или ноге повреждённой веками статуи… Войдите в любой музей и посмотрите на Англичанина, выполняющего в строгости обязанность туриста: он не устремляет жадного взора на предмет своего осмотра и внимания; он остановился перед ним и читает его описание в Путеводителе, отыскивая — сходны ли особенные приметы лиц, согласна ли действительность с печатной статьёю… Отыскал, удостоверился, сличил, и более ему ничего не нужно, и он остаётся предоволен, отпуская своё вечное: Yes! yes! very nice indeed!… Да! очень мило! очень мило! А он стоит перед изумительною группою Лаокоона или перед умирающим Гладиатором, или даже перед самим куполом св. Петра, этим чудом из чудес артистического мира!..