У неё был двоюродный брат, служивший прежде в мушкетёрах королевы, а потом причтённый насильно к парижской национальной гвардии; у него, всеми неправдами, была выманена шинель и шляпа, — и в один тёмный вечер, переряженный маркиз Форли вышел благополучно из Люксамбургской тюрьмы, в сопровождении Жоржетты, которой после такого содействия к бегству пленника, заключённого Комитетом Общественной Безопасности, нельзя уже было оставаться при тюрьме. Сначала оба они скрывались в самом отдалённом предместье; потом Агостино удалось через Жоржетту отыскать кое-кого из друзей своих, избегнувших общей участи; они помогли ему собрать достаточную сумму, и маркиз, всетаки в сопровождении своей избавительницы, выбрался из Парижа в наряде Савояра, с ручными сурками и гитарою за плечом. Так обходили беглецы все ярмарки и сельские сборища, предстоявшие им на пути, и от предместья до предместья, из деревеньки в сельцо, добирались медленно, но безопасно до границы. Маркизу, благодаря его итальянскому происхождению, легко было прикинуться Савояром, а Жоржетта плясала с сурками и припевала:
«J’ai quitté les montagnes
Où jadis je nâquis;
Pour courir les campagnes
Et aller à Paris,
Moutrant partout ma marmotte,
Ma marmotte en vie;
Donnez quelque chose à Javotte
Pour sa marmotte en vie!…»
[Я покинула горы, / Где я когда-то родилась, / Чтобы бегать по полям / И чтобы отправиться в Париж, / Показывая всюду своего сурка, / Живого сурка. / Подайте что-нибудь Жавотте / За её живого сурка (e.n.)]
Это была знаменитая ария из тогдашней оперы, вошедшей в большую моду в последние годы до революции, в то странное время, когда и двор, и знать, и тогдашнее общество страстно полюбили идиллии, пастушество, сельские нравы и картины из быта простолюдинов; когда лились слёзы над Жан-Жаковыми героинями; когда королева играла Бабету, а граф д’Артоа Коллен, между тем как мрачная туча собиралась над небом Франции
Перешедши за савойскую границу и видя себя спасённым, Агостино Форли захотел исполнить долг благодарности — маркиз женился на дочери тюремщика
Искренняя любовь, молодость и красота Жоржетты тронули его ветренное, но доброе сердце; он тоже полюбил её. Слабый характером, не одарённый ни мощным духом, ни обширным умом, Агостино был совершенно оглушён и уничтожен всеми ужасами и неистовствами, которых он сделался свидетелем и жертвою; он чувствовал необходимость опереться на чью нибудь преданность и привязанность, совершенно вверился Жоржетте и, привыкнув к ней во время их долгого странствования, чувствовал, что не может более с нею расстаться. Однако прежняя любовь его к блестящей герцогине не рассеялась ни в темничном уединении, ни во время беспрестанно возникавших опасностей после бегства. Главным мучением Агостино была совершенная неизвестность об участи герцогини. В Турине, через две недели после женитьбы, он сошёлся с эмигрантами и узнал от них, что женщина, столь ему дорогая, одна из первых погибла во время сентябрьского кровопролития. Это известие так поразило Агостино, что у него сделалась сильнейшая горячка. По исцелении, он совершенно изменился как в характере, так и в склонностях своих: из вертопрашного волокиты и мота, из легкокрылой бабочки, вышел — человек меланхолический, задумчивый, напуганный. Доехав с женою до Флоренции и до наследственного палаццо, маркиз занялся делами, поверил свои счёты и должен был сознаться перед самим собою, что сильно расстроил и уменьшил дедовское достояние: многих земель и рощ недоставало по родовой описи, многие мызы и виноградники были проданы без него, чтоб удовлетворить его детским прихотям и безумной роскоши на версальских пиршествах. Это ещё более усилило угрюмость маркиза. Он заперся в палаццо Форли, устроил там свой заветный зеркальный будуар, куда поставил портреты погибшей герцогини и свой собственный; с тех пор началась для него двойная жизнь — равнодушия, окаменения в настоящем и странной, болезненной восторженности при далёких воспоминаниях о минувшем: он переживал свои юношеские тревоги и радости. Родственные дому Форли и породнившиеся с ним тосканские вельможи с негодованием узнали о прибытии Агостино, потому что вместе с ним до них дошла весть о его неравной женитьбе, которую он хотел было скрыть от их неумолимой гордости. Все отдалились от маркиза и его жены; тайные враги старались ещё более возбудить Флоренцию против отчуждённых пришельцев. Эти враги были непризнанные и безъименные отпрыски дома Форли, которые воспользовались отсутствием и несовершеннолетием маркиза, чтоб ограбить его наследство, а потом никак не могли простить ими же самими нанесённого ему зла и вреда. У маркиза скоро родился сын, и вид прекрасного младенца в первое время подействовал благотворно на ум и сердце отца: Агостино менее задумывался и менее дичился. Но судьба не переставала наказывать дом Форли: в следствие ли забот и огорчений Жоржетты во время её беременности, или же по влиянию отцовской хандры, малютка был нем от рождения и остался немым на всю жизнь. Этот последний удар довершил расстройство Агостино. Он перестал заниматься сыном, домом и делами, предоставив всё жене и углублялся более и более в душевную и умственную дремоту. Жоржетта, напротив, испытуемая и как супруга, и как мать, оттолкнутая и оставленная всеми в новой своей отчизне, без друзей, без опоры, без совета, но бодрая, любящая и предприимчивая, развилась и возвысилась, окрепла и возмужала в своём горе. С понятливостью и впечатлительностью женщин её нации, она постигла своё положение и будущность сына, захотела по возможности защитить его и себя, заменить ему отцовские попечения и благорасположение родственников. Она стала учиться ревностно, упорно, как учится женщина, когда сердце управляет её умом, и скоро знала не только итальянский язык и свой собственный, но и всё то из науки и художеств, что прилично было знать образованнейшей из маркиз
e.n. — примечания А.М. Ранчина по изданию 1991 году