— Да мы уж и так голодаем!… хорошо, что не холодно, топить пока не нужно в комнате, а на себя ты ничего не покупаешь, бедная моя, сердечная!… Другую неделю перебиваюсь я кое-как, не хотела тебе сказывать, да ты сегодня сама услыхала, по милости этого проклятого Маттео!
— Не кляни бедного Маттео — чем он виноват? Я давно знала, что ты опять без денег… но это с нами так часто случается, что уж нам пора привыкнуть! Жили же мы однако до сих пор, перебивались…
— До сих пор, а что дальше-то будет?…
— Бог милостив, и теперь проживём как нибудь до лета, а летом, ты знаешь, поедем на мызу в Апеннины, к твоему племяннику, наймём у него комнату, будем пить молоко!…
— Летом — скоро сказано, а теперь ещё февраль в начале!… до мая без малого девяносто дней — девяносто раз успеем с голоду умереть!…
— И, полно, Чекка, у нас, в Италии, с голоду ещё никто не умирал! Бог и природа создали нас, южных баловней своих, такими, что мы, как птицы небесные, питаемся воздухом, солнцем да крохами, собираемыми кое-где и кое-как. Везде зреют апельсины и виноград, везде на берегу морском собирают устрицы и раковины; не сегодня, завтра удастся заработать безделицу, и этой безделицы нам станет на несколько дней.
— И то уж для меня горе, что ты должна работать для своего дневного пропитания! Как поглядишь на этот дом, такой великолепный, что все проезжие ходят им любоваться, да как вспомнишь, что тут жили твои предки в богатстве и роскоши, что ты сама тут родилась в изобилии… поневоле содрогнёшься и заплачешь, прости Господи! Да к тому же ты так терпелива, так тверда!… уж подлинно, сама Пречистая тебя подкрепляет! Другая истерзалась и измучилась бы давно на твоём месте, а у тебя ни на лице, ни в душе не прочтёт чужое око горя!
— Бедность — не горе, когда к ней привыкнешь; было бы сердце спокойно!… Если-б я знала, что теперь делает Лоренцо! Если-б я была уверена, что эта несчастная поездка в Венецию не вовлечёт его опять в беду, мне бы легко было переносить нашу крайность, но…
Пиэррина остановилась. Две крупные слезы навернулись на глазах её и как жемчужины скатились по дивно-прекрасному лицу
Чекка, глядя на неё, перекрестилась, заплакала и стала вытирать глаза углом передника. В это время, внизу, у крепко заколоченных парадных дверей дворца Форли, послышался стук, прерываемый голосами, громко требовавшими впуска. Пиэррина и Чекка стали прислушиваться
— Чекка, кто-то стучится… зовут… посмотри, что там такое?
— Конечно опять путешественники приехали осмотреть палаццо… кому быть, кроме их?
— Уж не он ли, не Лоренцо ли там?… Чекка, Чекка, беги скорее!
— Лоренцо! Ну, уж выдумала ты!… Карнавал только начался, а ты ожидаешь, что Лоренцо бросит все весёлости и вернётся домой, где и в обыкновенное время ему не сидится от скуки. Нечего сказать, знаешь ты его, своего братца любезного!
— Ты права, это не брат!… он не стал бы стучаться у парадного входа: он не мог забыть, что там всё наглухо заколочено; он пошёл бы прямо на тёмную лестницу. Да к тому же он точно не вернётся теперь… это чужие. Ступай, Чекка, отвори им другой вход.
— Иду, иду!… Дай Бог, чтоб это были Англичане!
— Почему же Англичане? давно ли у тебя такое к ним предпочтение?… или тебе полюбились рыжие бороды и фаянсовые глаза?
— И, нет, дитятко моё, вовсе не потому: я терпеть не могу этих недокрашенных, недоконченных фигур; но Англичане всегда платят лучше, чем questi cani Tedeschi [эти проклятые немцы (e.n.)], вертопрахи Французы… Вот и теперь, коли подлинно путешественники, да Англичане, так и не вернуться мне к тебе без франческоне или двух… А ведь ты права — с голоду нам сегодня не умереть.
— Иди, Чекка, после поболтаешь! Там уже перестали стучаться, чего доброго, подумают, что палаццо необитаем, да так и уедут!.. А где ключи?.. Не забудь их, как намедни. Не всегда же мне бегать с ними за тобой!
e.n. — примечания А.М. Ранчина по изданию 1991 году