Глаза Пиэррины блистали удовольствием; лицо одушевлялось выражением; красота её казалась поразительнее, чем когда либо. Ашиль, в промежутках своего рассмотра, следил за него с приметным увлечением
Достигли до портретной галлереи. Пиэррина подала аббату позолоченный ключ, аббат отпер, и из отворённой двери повеял тяжёлый, сыроватый воздух долго запертых покоев
Огромная, продолговатая зала под сводами, обделанная сверху до низу диким каррарским мрамором, освещённая высокими стрельчатыми окнами, с разноцветными стёклами в оловянном переплёте оконниц; пол из разноцветных мраморных плит; вдоль стен низкие шкафы с полками для родословных книг и старых хартий; в середине одной стены огромный старинный камин, увенчанный резным, раскрашенным гербом Форли, с навесом, под которым могло бы приютиться целое семейство; против каждого окна по портрету во весь рост, в тяжеловесных, богатых рамах; выше этих портретов другие — поясные; вот что представилось взорам Француза в заветном архиве. По середине залы, стояли мраморные столы на медных ножках: на столах, в кованых, или бархатных, или черепаховых сундучках, хранились бумаги, хартии, переписки и пергаменты рода Форли
Позолота в этой зале, как и вообще в целом доме, изобличала прочность и богатство работы, но вместе свидетельствовала и о том, что её не обновляли и не чистили
В камине не было признаков огня; даже зола, повидимому, давно уже была выметена из него
Вся эта длинная, величественная, но мрачная галлерея полна была какой-то немой торжественности и безжизненности. Она скорее походила на погребальный склеп, чем на комнату, назначенную для живых
Маркезина видимо побледнела, переступив заветный порог: она оперлась на руку аббата и безмолвно подала ему знак — исполнить для гостя обязанность чичероне
— Вот, синьор, пожалуйте сюда, и начнемте по порядку, — говорил аббат. Вот это портрет того Форли, который первый прославил и возвысил свой род: он был другом и кумом Козьмы Великого, этого гениального человека, который основал монархическое правление во Флоренции и получил титул отца отечества, данный ему народною благодарностью. Сообщником и помощником ему в великих делах был этот самый Гаэтано Форли, построивший палаццо, купивший поместья и начавший составлять это редкое собрание картин, которым вы любовались. Вглядитесь в черты его мудрого и величественного лица: какое спокойствие и какая кротость, но вместе с тем какая сила! а чтò за живопись!… не мудрено, синьор: — это кисть Гирландайо!… Все портреты, которые вы увидите здесь, писаны лучшими художниками того времени, в котором поочерёдно жили оригиналы
Далее следовало несколько поколений, отличённых или заслугами отечеству, или блеском их богатства и образа жизни. Некоторые лица были одеты в бархатные кафтаны, фиолетовые или чёрные, с воротничками и подрукавниками из этих дивных и несколько тяжёлых кружев, которых матовая белизна так резко и счастливо оттеняет лица и руки. Другие были в кольчугах и в полном вооружении. Против них, между окон, находились портреты их жён и дочерей, — также одетых в широко-складистые бархаты и парчи, также украшенных стародавними хружевами, над которыми монахини Венеции и Испании проводили жизнь, чтоб работою многих труженических лет доставлять благолепие своей обители
Все эти родоначальницы и прабабушки были прекрасны в своих романических костюмах. Иные представляли тип настоящей южной красоты, — смуглые лица, чёрные глаза и волосы, улыбку, дышащую негою, и ту восхитительную прозрачность кожи, которую Итальянцы умеют оценить и выразить прелестным словом: «morbidezza!» [мягкость, нежность (e.n.)]. Другие были одарены теми чудесными светло-русыми волосами с золотистыми отливами, которые так любила венецианская школа. Имена Бронзино, Карраччей, Леонардо-да-Винчи встречались под этими картинами, спасёнными от забвения их кистью. Очарованный Француз терял голову и не мог бы оторваться от обаяния бабушек, если бы голос их грустной и важной праправнучки не напоминал ему о необходимости идти далее…
e.n. — примечания А.М. Ранчина по изданию 1991 году