— Синьора маркезина, вы очень умны и любезны, особенно когда вам угодно замять разговор, или заставить его обратиться к другому предмету… Но позвольте мне возвратиться к моему мнению, или предположению… мы, старики, очень упрямы, почти столько же, сколько молодые девушки! Смею ли спросить: когда приходит синьор Ашиль, где вы его принимаете?
— То здесь, на этой террасе, то в библиотеке; в последний раз я его опять водила по залам и мы долго останавливались в малиновой гостиной и в архиве.
— А о чём идёт у вас с ним речь, если мне дозволено узнать?
— Большею частью об искусствах, об их произведениях, о предмете его изучений в Италии. Он каждый день проводит долгие часы в уфициях и в палаццо Питти*, осматривает все частные галлереи… Он передаёт мне свои замечания. Он умён, образован, много читал, много видел; я с удовольствием слушаю его суждения, дополняю ему все сведения и предания о нашей Флоренции, которые он собирает для своих записок. Чичероне иногда безбожно лгут и выдумывают то, чего не знают; а Путеводители ведь пишутся с их слов, — так путешественнику мудрено добиться истины, если не помогут ему туземцы. Я, по милости вашей, падрэ, живая легенда нашей прекрасной родины и служу синьору Ашилю справочною книгою
[* Уфиции, публичный музей Флоренции, едва ли не первый в Европе по достоинству мраморов и картин. Палаццо Питти, место пребывания великих герцогов, вмещает в себе также драгоценное собрание картин]
— Гм, бирбона!.. (плутовка) чего она не выдумает? Мастерица с толку людей сбивать, даром что смотрит смиренницей… Нет, figlia mia [дочь моя (e.n.)], хотя я стар, хотя аббат, но всё таки ты не уверишь меня, что такой молодец, как наш Француз, мог просидеть с глаза на глаз с такой красавицей, как ты, и рассуждать о бороде юпитерового бюста, или о трёх стилях Рафаэля!..
— С глазу на глаз?.. Никогда! Чекка всегда при нас, вяжет чулок или грызёт каштаны… я никогда не дозволю себе оставаться наедине с мущиной, никого не приму одна, кроме вас, падрэ!
— Не сердись, «ragazza!» (девушка). Я пошутил! Я знаю тебя, милая дочь моя, и тебе не нужно уверять меня в скромности и в умении поддержать приличия. Я вижу, что надоел тебе, но прости моему отцовскому участию ко всему, чтó только до тебя касается… Я уверен, что Ашиль к тебе неравнодушен, и, признаюсь, очень бы рад был, если-б мои предположения оказались справедливыми… Припомни хорошенько, не говорил ли он тебе чего такого?..
Девушка задумалась.
— Нет, — сказала она наконец, — он не говорил мне ничего; ничто не показывает, что он мне хоть сколько нибудь желает добра* но странно… мне самой это обстоятельство только теперь приходит на ум… странно, что он всегда как будто старается допрашивать меня, будто хочет во мне изучить, проникнуть что-то для него занимательное… Он предлагает мне вопросы о многом, касающемся не столько участи и положения нашего с Лоренцо, сколько моего и братнина образа мыслей. Совершенно постороннему человеку, кажется, всё это и не нужно бы было знать… Нет ли у него каких нибудь дел с братом?
[* «Voler bene» — в буквальном смысле, желать добра, значит по итальянски любить любовью]
— Те, кто имеют дело с Лоренцо, могут только рассчитывать на его безумное легковерие и пользоваться его мотовством, чтоб поживиться на его счёт! — сказал падрэ, грустно и важно качая головою.
— О, де-Монроа не таков!.. Нет, честность и благородство слишком громко вторит во всех его речах, прямодушие слишком ясно видно в непринуждённых его взорах. Никогда не погрешу против него обильным подозрением! Нет, он не может быть обманщиком или негодяем, он не враг Лоренцо! Иначе моё сердце почуяло бы его недоброжелательство и отвернулось бы от него. О, верно, что он не враг моему брату!
— Не соперник ли?.. — прибавил Джироламо глубокомысленно.
— Соперник в чём, или перед кем? Я много расспрашивала синьора Ашиля о брате: он утверждает, что Лоренцо пока никем не занят и ни в кого не влюблён. Меж ними нет ни ревности, ни зависти; он так ласково и снисходительно говорит всегда о Лоренцо, даже о шалостях его. Нет, тут что нибудь другое!
— Так не просто ли любопытство?… В качестве путешественника, он хочет узнать поближе и покороче нашу нацию, может быть, чтоб описать нас потом?
— Может быть, — отвечала девушка с спокойным и равнодушным достоинством. После того она задумалась и глубоко вздохнула.
— Что с тобой, дочь моя? — спросил аббат с неясным участием.
— Так, ничего!.. Мне пришло на мысль, что если бы такой человек, твёрдый и благоразумный, как этот Француз, в самом деле сдружился с моим братом, он мог бы иметь над Лоренцо большое влияние, удерживать его от многих глупостей!… У брата нет никого, кроме нас с вами, а чтò мы для пламенного и ветреного юноши, увлечённого в омут всех развлечений и страстей, куда ни вы, ни я следовать за ним не можем!..
— Всё и всегда у тебя только брат на уме! Когда же ты подумаешь о себе самой?
— О себе? — повторила Пиэррина с величайшим удивлением, да чтò ж мне думать о себе?… Жизнь моя так проста и немногосложна, что о ней нечего заботиться — идёт себе своим порядком!… Моё место так определено, так предназначено, чтò мне остаётся только сводить концы протекающих годов, присчитывать дни ко дням: больше, право, и не нужно! Но, занимаясь братом, даже беспокоясь о нём, я исполняю долг, завещанный мне тою, которую я больше всего на свете любила и более всего уважала. Разве бабушка не поручила мне Лоренцо?…
Слёзы выступили на глазах маркезины: она перекрестилась, произнося имя своей бабушки
e.n. — примечания А.М. Ранчина по изданию 1991 году