Маркезина одушевлялась всё более и более, произнося эту длинную и тревожную речь. Вся энергия и сила девушки, спокойно и невозмутимо дремавшие в ней в обыкновенное время её однообразной, созерцательной жизни, весь неистраченный пыл молодости, вся девственная, чувствительность её проснулись и вопияли в ней в эту минуту чистосердечного излияния. Перед старцем, знавшим её душу и сердце, но не проникнувшим ещё в сокровенные тайники её мысли и воображения, она высказалась вдруг, сама не зная — зачем и как, вероятно потому что время настало высказаться вполне и что намёк об отдалённой ещё перемене состояния затронул трепетавшие струны её сердца. Итальянская натура проявилась в её одушевлении. Глаза Пиэррины горели и грудь сильно волновалась под лёгкою снуровкой. Падрэ Джироламо смотрел на неё с удивлением и беспокойством
— Figlia mia, расе, расе! (дочь моя, успокойся!). Всё, что ты говоришь, заставляет ещё больше любить, ещё выше ценить тебя; понимаю и оправдываю твои чувства к родному дому и воспоминания о твоих предках, но для прошедшего зачем жертвовать будущим? Зачем убивать настоящее?.. У тебя не одна любовь в сердце, не одна струна в душе! Бог, создавая женщину, чтоб быть дочерью и сестрою, велел ей также быть супругою и матерью, и эти две цели — едва ли не главные, ей предназначенные… Вспомни, что человек должен оставить отца своего и мать свою, чтоб прилепиться к жене; то же самое относится к жене касательно мужа: для него она должна оставить родителей и соединить жизнь свою, волю, помышления воедино с жизнию, волею и помышлениями спутника, ниспосланного ей самим Богом! До сих пор ты ещё не встречала достойного и привлекательного человека, но пора твоя настаёт… не сегодня-завтра может повстречаться тебе этот жених, желанный мною; сердце твоё заговорит, а тогда…
— Нет, отец мой, сердце моё не заговорит, потому что оно уже отдано моим, то-есть брату и воспоминаниям о тех, которых уже нет… Никого не полюблю я: как бы мне ни понравился посторонний, он всё для меня останется посторонним и чужим! И зачем мне выходить замуж, когда в семействе нашем нет обычая выдавать девушек в чужой дом. Давно уже ни одна семья Флоренции не может похвалиться тем, что она взяла в жёны своему сыну дочь у маркизов Форли! Последняя маркезина, Бианка, сестра Гаубетто, умерла монахиней в Картезианской обители и также до неё постригались многие дочери нашего рода; я поступлю как они, когда увижу Лоренцо благополучно женатым и устроенным. Тогда я не буду нужна брату, тогда я менее буду бояться его расточительности: другой любви, другой защите передам право охранять его, а сама последую примеру моих бабушек, пойду к Кармелиткам, постригусь и умру, не переменяя имени Форли, умру дочерью нашего дома!
— Бианка не вышла замуж, потому что за ней не хотели дать приданого, сберегая всё для братьев. Теперь эти жестокие семейные расчёты выводятся, благодаря Бога, да и состояния у вас слишком мало для того, чтоб тебя взяли за приданое: кто полюбит, тот возьмёт тебя одну, и твой брак не повредит брату, напротив, окружит его друзьями
— Но я говорю вам, что будь все обстоятельства в мире в пользу замужества, я не хочу, не могу покинуть этого палаццо. Он заменяет мне свет, которого я не видела, вселенную, о которой могу думать, не выходя отсюда. Одинокая сирота всюду, здесь я имею друзей и близких; тени усопших стерегут меня и благословляют; портреты их, их следы, всё, чтò создано ими, всё, чтó служило им при жизни, всё это окружает меня, наполняет моё безмятежное существование. Грустна ли я, или встревожена — бегу смотреть на эту Джиневру, которая весь век свой прострадала, не упадая духом и не теряя силы воли. Прошу у ней советов и уроков, и никогда не отхожу от неё, не быв как бы укреплённой и вдохновенной ею. Случится ли радость — спешу разделить её с моим добрым отцом, с моею бабушкою, которая тогда улыбается мне приветно и ласково, радуясь со мною. С этими друзьями мне не пусто и не мёртво в онемелом палаццо: я чувствую около себя их надзор и любовь. Сами предки и величественный родоначальник наш, кажется, заботятся о дальней отрасли своего потомства, из-за гроба желают ей добра. А в умственном отношении?.. Какое общество, какие удовольствия, какие собеседники заменят мне мои книги, — этих верных и неизменчивых друзей, которым, после Бога и вас, обязана я своим образованием? Провожу целые дни в библиотеке, не замечая, как бегут переполненные часы, как настаёт мирный вечер, венец столь же мирного дня! — А картины?.. Они свидетели моего детства; с ними сопряжены первые, неясные ощущения и впечатления мои; к ним относятся мои лучшие воспоминания. Едва помню, как будто сквозь сон, что когда мне было года четыре и я с бабушкой приходила в зелёную гостиную, водимая Чеккою, мы, бывало, всегда подойдём прежде к Бартоломмеевой Мадонне и бабушка сядет на кресла, возьмёт меня к себе на колени, сложит мои рученки и заставит повторять за нею детскую молитву: «Ave Maria!» Потом она примется рассказывать мне о Пресвятой Деве, предвечном Младенце, покоящемся на её лоне… И не легко постижимое постигалось детским умом, — тайное и недосягаемое становилось вдруг доступным безотчётно, но уже крепко верующему ребёнку! И теперь, когда душу теснит предчувствие скорби, или когда просто захочется обновиться и освежиться молитвою, — и теперь ещё преклоняю колени и сердце перед Владычицей и всегда отхожу с новым спокойствием. Узнаю ли о новой глупости или низости, приключившейся в свете, смутит ли эта весть негодованием моё ещё неостывшее сердце? — прихожу смотреть на Магдалину, учиться у неё презирать и избегать этот свет, и долгая дума успокоивает моё встревоженное воображение. Чувствую ли наконец влияние весенних обаяний, — наитие каких-то сладостных и пленительных дум? влечёт ли меня неразгаданное волнение к чему-то заманчивому и неизвестному? — запираюсь в мифологической ротонде, любуюсь её мраморными жильцами, вечно юными, вечно прекрасными, пережившими столько поколений, не изменяясь и не теряя своих совершенств. И тогда весь этот древний поэтический мир, с которым вы сами меня ознакомили, предстаёт передо мною в таинственном полусне и я забываю земное бремя, чувствую себя в сообщении и родстве с этими чудными мифами греческой фантазии… Как чистая муза, я готова петь и прославлять героев, совершивших подвиги для блага человеческого, и мне кажется, что кастальские девы не совсем отвергают меня, как недостойную… Короче, под этим кровом заключается мой мир, — мир, любимый мною, вне которого я жизни не понимаю и не хочу!.. Полноте же говорить о неизвестных мне иных путях: не хочу узнавать их, не пойду никуда отсюда!.. Нет! ваш Ашиль не заставит меня забыть решения и намерения, долго носимого в глубине души! Он мне не жених, добрый друг мой, а ваша Пиэррина — ему не невеста!
e.n. — примечания А.М. Ранчина по изданию 1991 году