Евдокия Петровна Ростопчина о романтической Флоренции середины XIX века (из «Палаццо Форли»)

Маркиз Агостино был в полном смысле прекрасный мужчина по тогдашним понятиям: довольно высокого роста, довольно стройный, с тонкими чертами, с глазами, в которых светилась плутоватая улыбка, с вздёрнутым слегка к верху носиком, с карминовым ротиком в виде сердца, словом — один из тех приторных красавцев, которых маркизы прошлого века обожали всем сердцем, так далеко запрятанным у них под огромными фижками и панцырем из китового уса, служившим им корсетом! Красавец, в которого сразу влюбилась бы по уши любая гризетка, но о котором никогда не замечтается и не задумается на полминуты настоящая женщина, одарённая душою, умом и воображением… В нём невозможно было угадать Тосканца, правнука древнего рода воителей и государственных мужей. Говорили, что на него похож: внук его, теперешний маркиз Лоренцо, брат Пиэррины

Агостино, устраивая в дедовском палаццо свою игрушечную каморку, только последовал примеру одного из своих предков, которым была учреждена и убрана восточная диванная. Один из предков его служил в войске и на флоте Венецианской республики; под знаменем победоносного льва, он ходил с галерами Венецианцев на войну против Турок, был взят в плен, пробыл несколько лет на одном из островов Архипелага, наконец возвратился на свою родину, но не один, а с мусульманкою, неизвестного происхождения и чудной красоты. Для неё, для дочери Востока, отстроил он эту диванную в виде киоска, где она поселилась и пребывала, охраняемая {чернокожей} и карликом, которых он дал ей в услужение. Не долго цвёл пышный и нежный цвет, пересаженный на чуждую ему почву. Даже жаркое солнце Флоренции не могло отогреть и возлелеять дочь знойного Востока. Года через четыре мусульманка зачахла и умерла, а маркиз, сделавшись мрачным и угрюмым, проводил жизнь свою в опустелом жилище красавицы. Потом семейство, огорчённое отчуждением старшего в роде, уговорило его опять жениться и выбрало ему невесту меж первыми и знатнейшими красавицами Флоренции. Но новобрачный не полюбил своей супруги; диванная осталась любимым местом его отдохновения и пребывания. Он умер ещё в молодых годах, завещавши малолетнему сыну и всему последующему нисходящему роду своему никогда не уничтожать и не изменять любимой его диванной, но обновлять и поддерживать её вечно в том виде, в котором он её создал

Итак, каждый угол в палаццо Форли имел своё значение, свои предания. Память отбывших поколений сохранялась в нём предметами, им принадлежавшими и сроднившимися с их внутреннею жизнью, с их страстями и деяниями. Предки будто не покидали своего пышного родового дома, будто обитали в нём и следили за своими потомками

Как прекрасны, как назидательны и вдохновительны такие дома, такие жилища, где время громко говорит своими красноречивыми следами! Какая поэзия дышит в старинных покоях, меж остатками роскоши, привычек и обычаев далёких от нас людей и поколений!… Можно ли сравнить с ними современные модные клетки Европы, этот жалкий эгоистический быт, этот мишурный блеск, этот изнеженный, изнеживающий комфорт, эту рассчитанную для тщеславия лжероскошь?… Вотще стремится подчас Европа перенимать у прошедшего, подражать его обычаям и произведениям, устраивать и убирать по старинному жилища; она только снимает плохие каррикатуры. Там, где в старину помещалось семейство, тесно связанное узами дружбы и родства, там, где обитал родоначальник со всем родом своим, с чадами и домочадцами, там теперь слишком просторно и дорого уменьшенным и разрозненным семьям. Отрасли одной и той же ветви не уживаются теперь вместе, не собираются около своего родного корня. Каждый член семейства, каждая единица большого целого, тянет в сторону, имеет своё направление, свою собственную цель. Как после Вавилонского столпотворения, и в наше время люди нередко расходятся, не понимая более друг друга. Нет единодушия в семействе, нет единогласия в доме. Покидая огромные вековечные хоромы дедов, люди строят себе, не прочно и не твёрдо, лет на 20 или 30, на свой век, картонные домики и тесные приюты. И там ежегодно меняют, бросают и ломают принадлежности жизни. Спросите, например, у любого Парижанина: где кресла, в которых сиживал его отец, где зеркало, слушившее его матери, где кровать, в которой сам он родился? Увы, не у многих избранных сохранились они! Всё это продано, обменено и переменено десять раз. К чему этот хлам?… Из моды вышло!… Давайте нового! Каждый день нового! И ещё новее, если можно! — что за беда, если это новое хуже, беднее, неудобнее прежнего старого?… оно ново и тем мило!… Старые вещи, старая утварь, может быть, полны значения и воспоминания?… но к чему, зачем воспоминания?… они занимают слишком много места. И что же? Едва блажное поколение достигло своей маленькой цели, едва устроило себя по своему вкусу, уж ему опротивело достигаемое, надоело устроенное. Там, у соседа, лучше, новее, страннее. Надо наверстать!… Прочь, всё готовое! долой, прежние затеи! скучно, неловко, хочется чего-то нового!